— А старуха с половицей? — не отступал Сталин. — Она про твою сберкассу, может, и не слыхала. Ей семьдесят лет, она банку не верит, она деньгам-то не очень верит, а верит половице. Её ты чем защитишь?
Зверев помолчал, потёр переносицу.
— Её, товарищ Сталин, до конца не защитишь, — сказал он честно. — Врать не стану. Малые суммы, мелочь, разменяем по-божески, тут потери небольшие. А кто наличными много накопил, минуя кассу, — тот пострадает, и правый вместе с виноватым, иначе не разгородишь. Это цена. Я её вижу и от вас не прячу. Могу одно обещать: сделать так, чтоб виноватый пострадал сильно, а правый — сколько-нибудь да поменьше. Совсем без обиды не выйдет. Реформа без обиженных — это не реформа, а раздача.
Сталин встал, прошёлся вдоль стола, вернулся. Ему не нравилось, что заденет и правого, но он видел, что Зверев прав: разгородить до копейки нельзя, а тянуть из-за старухиной половицы — значит упустить мешочника, ради которого всё и затевалось.
— Ладно, — сказал он. — Цену вижу, беру. Но ты мне вот что сделай, Арсений Григорьевич. Ты мне так посчитай пороги, эти твои к одному да с уступкой, чтоб рабочий человек, обыкновенный, с получки живущий, вышел из этой ломки целым. Слышишь? Целым. Чтоб он наутро после реформы поглядел и сказал: меня не тронули, тронули жулика. Вот где должна лечь черта. Не по бумаге ровно, а по совести: жулик платит, работяга нет. Посчитаешь так?
— Посчитаю, — сказал Зверев. — Пороги — дело моё, подберу. Зарплату, к слову, тоже трогать не будем: как получал человек свою тысячу, так и будет получать, новыми, по прежнему счёту. Тут он и не почувствует ничего. Почувствует только тот, у кого этих тысяч мешок под кроватью, а не в ведомости.
— Вот, — сказал Сталин, и в первый раз за разговор чуть усмехнулся. — Вот это верно. По ведомости получаешь — живи спокойно. Под кроватью держишь — трясись. Так и надо.
Он снова сел, но теперь придвинулся ближе, и разговор пошёл о том, что Сталин считал не менее важным, чем сама чистка денег.
— Теперь второе, Арсений Григорьевич, и для меня оно, может, первое. Карточки.
Зверев поднял глаза, насторожился: про карточки он, видно, думал, но не знал, с какой стороны это возьмёт Сталин.
— Карточки будем отменять, — сказал Сталин. — Разом с деньгами. В один день. Понимаешь, к чему я? Деньги мы чистим — это горькое лекарство, это по мешочнику, но и правому щиплет. А народу надо в тот же день дать и сладкое, чтоб он горького и не распробовал. Отмена карточек — вот сладкое. Убрать эту двойную цену, свести к одной, открыть магазин, чтоб человек пришёл и купил без карточки, сколько надо и что надо. Чтоб он в тот день не про свою срезанную кубышку думал, а про то, что карточек больше нет. Понимаешь расчёт?
Зверев понимал, но по счётной своей осторожности сразу увидел и трудность.
— Расчёт понимаю, товарищ Сталин, и расчёт хорош, — сказал он. — Да только карточку отменить — это не бумажку порвать. Отменишь карточку — надо ставить единую цену. А единую цену где взять? Пайковая была дёшева, коммерческая дорога. Сведём в одну — она ляжет где-то посерёдке: против пайковой дороже, против коммерческой дешевле. И вот тут кто-то опять обидится: тот, кто привык брать по карточке дёшево, увидит, что стало дороже, и заворчит. Не спекулянт заворчит — рабочий, тот самый, которого мы бережём.