— Садись, Арсений Григорьевич, — сказал Сталин, не за столом ещё стоя, а у длинного приставного, на котором нарочно к этому вечеру расчистили место. — Раскладывайся. Разговор будет долгий и не гладкий. Про деньги.
Зверев сел, щёлкнул застёжками, стал доставать бумаги, раскладывать их по столу в понятном ему одному порядке, и по тому, как он это делал, обстоятельно, не спеша, видно было, что про деньги он готов говорить хоть всю ночь, потому что деньги были его забота, его боль, его бессонница.
— Про деньги так про деньги, — сказал он. — Деньги, товарищ Сталин, у нас плохие. Я это докладывал и год назад, и полгода. Их много, а стоят они мало. Пока война шла, я молчал: не время. А теперь скажу прямо: так дальше нельзя. Рубль надо лечить, и лечить резать, а не примочками.
— Резать, — сказал Сталин, и это ему понравилось, потому что и сам он думал резать. Он подошёл, сел напротив, отложил трубку. — Вот и давай резать. Ты мне выкладывай, как ты это видишь, а я послушаю и поспорю. Только уговор: не жалей меня хорошими новостями. Я хочу знать, где будет больно и кому.
Зверев кивнул, будто только того и ждал, придвинул к себе первый лист.
— Больно будет, — сказал он. — Без этого не выйдет, сразу говорю. Лечить будем так: старые деньги меняем на новые. Печатаем новый рубль, крепкий, обеспеченный, и меняем на него старый, гнилой. Но меняем не один к одному, иначе весь смысл пропадёт: было гнилых десять, стало крепких десять, а толку что. Меняем так, чтоб лишнее, дутое, из оборота вычистить. Наличные деньги, те, что на руках, что в мешках, — их меняем по-жёсткому. За десять старых рублей — один новый.
— Десять к одному, — сказал Сталин. — Круто.
— Круто, — согласился Зверев, не отводя глаз. — По наличным круто, нарочно круто. Потому что в наличных-то вся зараза и сидит. Кто честно работает, тот наличность в кубышке не держит, ему её держать не с чего: получил получку, прожил, снова ждёт. А кто на мешках сидит, у того всё в наличных, в бумажках, потому что мешочнику в банк нести нельзя, в банке спросят, откуда. Вот и выходит: ударим по наличным десять к одному — ударим по мешочнику. У него мешок был силой, а станет бумагой. За ночь.
Сталин слушал, и это ему было по душе, но он нарочно не показывал, а искал, где тонко.
— По мешочнику ударим, — сказал он. — Хорошо. А рабочий? Ты говоришь, честный наличность не копит. А если скопил? На нужду, на чёрный день, старуха какая под половицей держит гробовые, мужик на корову складывает. Он тебе не спекулянт, а под нож попадёт тот же. Десять к одному и его срежет. Как быть с ним?
— А вот тут второе, — сказал Зверев и придвинул другой лист. — Вклады. Кто деньги держит не в кубышке, а в сберкассе, на книжке, — тому льгота. Малый вклад меняем один к одному, полностью, копейка в копейку. Кто побольше отложил — тому уже с уступкой, но всё одно куда мягче, чем наличным. То есть смысл такой: держишь по-честному, на книжке, на виду — тебя не тронем, тебе бояться нечего. Держишь в мешке, втихую, — сам виноват, плати. Это и мешочника бьёт, и человека к сберкассе поворачивает: неси в кассу, там сохраннее.