— Брак, — сказал он твёрдо, приёмщику. — Согласен. Записывайте. Устраним. — И повернулся к старшему архитектору, спокойно, без вызова, а по делу: — А только позвольте, Илья Кузьмич, я вам вот что скажу. В том-то и разница, что кирпичную кладку, ежели она худая, переделывать — стену ломать. А тут — шов. Шов, понимаете? Мы его законопатим, промажем, утеплим — за день, за полдня. И будет держать. Панель тем и хороша, что всё в ней видно и всё поправимо. Не спрятан изъян в толще стены, где его не сыщешь, покуда не потечёт, а вот он, на виду, на стыке, — бери да правь. Это не кирпич, тут иначе.
Приёмщик кивнул, соглашаясь: верно, шов заделать — дело нехитрое.
— И ещё, — прибавил Лагутенко, уже мягче, но не отступая, — вы, Илья Кузьмич, всё про мороз да про то, что поведёт. А давайте не гадать, давайте поглядим. Тут одна квартира уже неделю протоплена, для пробы, для того самого — проверить, как стена держит тепло. Пойдёмте, поглядим. Ежели стена бетонная — холодильник, как вы говорите, — так мы это сейчас и увидим. А ежели держит — так тоже увидим.
И повёл всех в ту квартиру, что топили для пробы.
Там было тепло. По-настоящему тепло, не как в бетонной коробке, которой пугал старик, а как в доме, ровно, покойно, без сквозняка. Приёмщик, войдя, снял было шапку, огляделся, потрогал стену ладонью, стена была тёплая, сухая. Приложил тыльную сторону руки к панели снаружной, той, что на улицу, и та не студила, держала.
— Тёплая, — сказал он с удивлением, будто не ждал. — Гляди-ка. А ведь бетон. Отчего тёплая?
— Оттого, что не сплошной бетон, — сказал Лагутенко, и в голосе его была уже спокойная гордость мастера, чью работу проверили и она выдержала. — Слоями. Снаружи бетон, внутри утеплитель, как пирог. Снаружи прочно, а тепло держит нутро. Мы это на опытном отрабатывали, я вам докладывал. Вот оно и держит. Не холодильник, Илья Кузьмич. Дом.
Старший архитектор потрогал стену сам, помолчал. Он был человек честный, хоть и упрямый, и когда факт бил его убеждение, он это признавал, хоть и неохотно.
— Тёплая, — согласился он наконец, нехотя. — Что ж. Тёплая, тут не поспоришь. — Он ещё постоял, поглядел в окно, на пустырь, потом сказал, уже без прежней усмешки, но и не сдаваясь: — Я старого воспитания, молодой человек, мне колонну подавай, и переучиваться поздно. — Он помолчал и прибавил суховато, с той стариковской добросовестностью, что была ему свойственна: — Брак на третьем этаже устраните. Дом приму — тёплый, крепкий, быстрый, людям есть куда въехать, спорить не о чем. А хорош ли он по-настоящему — это, молодой человек, не мне и не вам решать. Это пусть люди скажут, через двадцать лет, поживши. Я своё мнение при себе оставлю.
И Лагутенко не стал допытываться до похвалы, которой старик так и не дал. Довольно было и того, что упрямец, глядевший на всё это с самого начала волком, дом всё-таки принял — не сердцем, так руками, на ощупь, по теплу стены. Сердце своё старик приберёг для колонн, и бог с ним. Дом-то он подписал; а рассудят и вправду люди, поживши, тут он прав, тут не поспоришь.