Шов заделали в тот же день. А дом приняли.
А через день стали въезжать первые жильцы.
Их подбирали не абы как. Дом был показательный, из новой серии, и въезжать в него должны были не по знакомству, не по блату, а те, кто заслужил, кому больше всех надо, и первыми в списке стояли фронтовики, вернувшиеся с войны и ютившиеся кто где: демобилизованные, работавшие теперь на здешних заводах, живущие в бараках, в общежитиях, по углам.
Николай Гуров стоял с семьёй у подъезда с самого утра, хотя ключи обещали давать только к полудню.
Он не мог не прийти раньше. Он всю ночь не спал, ворочался в их бараке, где они жили вчетвером в одной комнатушке, отгороженной от соседей фанерой, он, жена Тоня, дочка да Тонина мать, старуха, не спал и всё думал, что вот, нынче, сегодня, у них будет своё. Не верилось. Он четыре года провоевал, прошёл танкистом от Дона до чужой границы, горел в машине под Кировоградом, выбирался, снова воевал, вернулся живой, хоть и с обожжённой рукой, пошёл работать на завод, а жить как жил, так и жил: в углу, в тесноте, в чужих стенах, всей семьёй в одной клетушке, где повернуться негде и где дочка росла, не зная, что такое своя кровать в своей комнате. И вот теперь дают квартиру — свою, отдельную.
Он стоял, курил, глядел на дом, светлый, новый, и не верил, что этот дом — для них, что вот в нём, за одним из этих окон, будет теперь их жильё, куда можно прийти и закрыть дверь. Тоня стояла рядом, притихшая, держала дочку за руку, а дочка, шестилетняя, вертелась, дёргала мать, спрашивала без умолку: «Мам, а это наш дом? А который наш? А мы там жить будем? Совсем? Насовсем?» — и Тоня отвечала ей тихо: «Насовсем, доченька, насовсем», — и голос у неё вздрагивал.
Когда стали раздавать ключи, когда назвали их фамилию — Гуровы, второй этаж, квартира восемь, и когда положили Николаю в ладонь ключ, настоящий, тяжёлый, свой ключ от своей двери, Николай его сжал в кулаке и с минуту стоял, не в силах двинуться, глядя на этот ключ в руке, как глядят на что-то небывалое, невозможное.
Поднялись на второй этаж. Отперли дверь — восьмую, свою. Вошли.
Квартира была пустая, гулкая, ещё нежилая, пахла краской и известью. Две комнаты, кухня, прихожая, своя уборная. Пусто, ни мебели, ничего, голые стены, а Николаю показалось, что он вошёл во дворец. Он прошёл по квартире, из комнаты в комнату, медленно, трогая стены, косяки, подоконники, будто проверяя, настоящее ли всё это, не сон ли. Тёплые стены. Большие окна. Свет. Кухня — своя, с плитой, с мойкой, с краном, из которого шла вода, своя, не из общего на весь коридор. И уборная своя, отдельная, Николай, повоевавший, видавший всякое, а тут, поглядев на эту простую уборную, отвернулся, потому что защипало в глазах, и стыдно было при бабах.
Дочка носилась по пустым комнатам, визжала, слушала, как гулко отдаётся её визг в пустых стенах, каталась по чистому полу, и кричала: «Мам! Мам! Тут эхо! И вот тут моя комната будет, да? Моя? Совсем моя?» — и Тоня, стоя посреди пустой кухни, своей кухни, вдруг села на подоконник и заплакала, тихо, закрыв лицо руками, не от горя, от того, что копилось в ней все эти годы тесноты, унижения, чужих стен, и вот прорвалось наконец, когда стало можно, когда стало своё.