— Слушай, — сказала Сина тихо, почти без насмешки. — Если ты сейчас решишь, что можешь держать всё это в одиночку — не надо. Я не обещаю, что сделаю всё правильно. Но я обещаю, что не буду смотреть, как ты сгораешь, и делать вид, что это нормально.
Она произнесла это и сама испугалась своих слов — потому что в них не было привычной колкости, не было брони. В них была только правда, и правда была простая: она не могла смотреть, как он горит. Не потому что он командор. Не потому что от него зависит крепость. А потому что его лицо в этот момент было лицом человека, и она не умела проходить мимо людей, которые горят.
Ксавьер приоткрыл глаза, посмотрел на неё — не с благодарностью, не с доверием, а с тем усталым удивлением, которое бывает у людей, когда они впервые слышат, что кто-то не считает их непобедимыми… и всё равно остаётся рядом.
Его глаза были тёмными, почти чёрными в тусклом свете, с красными прожилками от усталости и боли, и в них стояла вода, которую он не позволял себе пролить. Сина увидела это — каждую жилку, каждое усилие не моргнуть, не отвернуться — и у неё внутри что-то тихо, зло треснуло. Не разбилось — треснуло. Как трескается лёд, когда под ним оказывается не мёртвая вода, а живое течение.
— Я не привык… — начал он и замолчал, будто слова обожгли ему горло.
Он не договорил, но Сина услышала недосказанное так ясно, будто он выкрикнул: «Я не привык, чтобы мне помогали. Я не привык, чтобы кто-то оставался. Я не привык, что мне не нужно притворяться, что я не умираю». И это «не привык» повисло между ними, почти осязаемое, тёплое, горькое, как запах его крови, смешанный с горечью зелья, — и Сина не знала, что с ним делать. Она знала только, что не может его не слышать.
— Не привыкай, — отрезала Сина, возвращая на место привычную колкость, потому что без неё ей было неуютно, как без доспехов в бою. — Это разовая акция. Один раз не считается слабостью. Два раза — уже привычка. А привычки у меня плохие.
Но её голос дрогнул на последнем слове — едва, на полтона, — и она знала, что он это услышал. У инквизиторов слух на ложь тренирован не хуже, чем у целителей — на пульс. И она отчаянно надеялась, что он примет эту дрожь за усталость, а не за то, чем она была на самом деле: трещиной в стене, которую она строила между ними с первого дня, как только увидела его.
Она снова наклонилась, проверила пульс — быстрый, неровный, как шаги человека, который слишком долго бежал. Холод её пальцев на его горячей коже казался почти абсурдным: лёд и пламя, которые не знали, что делать друг с другом.
И всё же она не убирала пальцы — держала их на его запястье дольше, чем требовалось для проверки пульса, и чувствовала, как под её прикосновением его кожа чуть расслабляется, едва заметно, будто тело доверялось раньше, чем разум. Она знала это — видела у животных, у раненых зверей, которые перестают рычать, когда понимают, что рука не несёт боли. Но он не зверь. Он инквизитор, который впустил её магию под кожу и теперь впускал её прикосновение, — и это было больше, чем доверие. Это была капитуляция, которую он не хотел называть этим словом, и которую она не хотила принимать. Но принимала.