— О, Сашка, ты сегодня дома ночевал? — спросил я. — А то Гриша пожаловался, что ты от рук отбился. И по чужим рукам пошёл.
— Не по рукам он пошёл, а по пи*дам, — сказал и гоготнул Эдик Загородний, матерщинник и крамольник, вылезая из палатки, из которой до этого доносился голос Выходцева. — Мы его с Олегом отселили. Принесёт ещё какую заразу.
— Эдик, принеси мне пивка, — умоляющим голосом произнёс Олег.
— Пивом голову не обманешь, — сказал Эдик и поздоровался со мной. — Привет, сэнсэй. А у нас и водка вчера кончилась. Позавчера всё выпили, потому что вчера тебя ждали. Не дождались и выпили энзэ. Что бы сейчас делали и не знаю.
Из других палаток, а было их около десяти и совсем маленьких одноместных и больших, повылазили остальные ребята. Все сильно «измученные нарзаном». Это были друзья и родственники Гришки Мицуры. У него на станции Угольной в посёлке Угловое жила бабушка и куча друзей-родичей. Оттуда все ребята и были. А нас он, значит, ввёл в свой «ближний круг». Нас, — это: меня, Баскакова, Выходцева и Загороднева. Нас с Сашкой и Эдиком, потому, что мы учились и спортом занимались вместе, а Выходцев хоть и не учился с нами, но дружил с Сашкой и Эдиком ещё со школы.
И с ними я буду дружить до конца дней. Первым ещё совсем молодым «уйдёт» Баскаков Сашка, вторым — Эдик Загородний, третьим — Гришка Мицура. И останемся мы с Олегом вдвоём пока… Да-а-а… Никто из людей ещё не обманул тётку с косой… Но не в данном случае.
— Депренсяк, однако, — подумал я, отмечая, о чём думается, и усмехнулся.
— Я тоже решил немного отпустить вожжи после нашей с Гришкой поездочки, — сказал я. — Поэтому, я сегодня на «штуцере высокого давления». Кто желает выпить или похмелиться вылазьте. Сейчас колбасы порубим и капусточку солёную, кващенную…
— А рассол капустный есть? — спросил с надеждой Гришка.
— Пока есть. Ты первый спросил, ха-ха, — сказал я, ставя десятилитровую кастрюлю, в которую я наковырял «волшебный закусь» из бабушкиной бочки, на стол. — Вот. Цеди.
Я разлил водку в те стаканы, что стояли на сбитом из досок, столе. Порубил так мелко колбасу, что Гришка взмолился:
— Что ж ты так мельчишь⁈
— Мельче порежешь закуску, на дольше её хватит. Это же закуска, а не еда. Ты же сейчас палку за два укуса схомячишь. Поедите ещё. В багажнике мясо есть замаринованное. И шампуры. Пожарим.
Собрались все. Познакомились. Выпили за здравие. Потом ещё выпили, ещё и ещё… Я отпустил себя и захмелел. Я так и раньше, в той жизни, мог. Мог пить сколько угодно, но держать себя на контроле и не хмелеть. А мог отпустить себя и позволить организму эту слабость, но такое случалось крайне редко. Ибо не с кем было расслабляться — раз, и жил в таком ритме, что не расслабишься — два. А тут я почувствовал, что крышу от всех моих приключений может и сорвать, если не расслабляться. А если крышу сорвёт, тогда затянет меня синь-синяя и бездонная. Без полного самоконтроля, как стало уже понятно с первого в неё «окунания», с ней нельзя.
Так думал я, лёжа на воде в маске с трубкой и ластах, и глядя на копошащихся на дне раков-отшельников, морских звёзд, и морских ежей. Я дышал ровно и спокойно, но усиленное водой и трубкой дыхание походило на хрипы. Это я пошёл немного протрезвиться. Специально не включал свои «внутренние ресурсы». Хм. Хоть снова человеком себя почувствовал. Человеком, у которого кружится голова, что-то где-то болит, пульсирует в висках кровь.