Вышли, закурили. Двор был заводской, огромный, дымный, по нему сновали люди, лязгало железо, и над всем этим стоял тот особый заводской гул, который для Стародуба был милее всякой музыки.
— Вот вы говорите — корыта, — сказал Брежнев, затягиваясь. — А я вам расскажу, куда эти ваши корыта пойдут. Панели, что вы тут катать станете, — они на дома пойдут. На жильё. Знаете, сколько народу нынче в бараках живёт, в землянках, по углам? Миллионы. Фронтовики ваши, те, что войну выиграли, — они с войны пришли, а живут в конуре, вся семья в одной комнатёнке за занавеской. Я вот на днях в одном городе был, дом там сдавали, новый, панельный, из таких вот плит, что вы делать будете. И въезжал туда танкист, фронтовик, обгорелый весь, с женой да с дочкой. Так он, Пётр Захарович, когда ему ключ дали от своей квартиры, — он заплакал. Мужик, солдат, горел в танке, а тут заплакал. От счастья. Оттого, что своя дверь. Вот куда ваши панели пойдут. Вот на что.
Стародуб слушал, курил, молчал.
— А тракторы, — продолжал Брежнев, — тракторы в деревню пойдут. Вы знаете, каково нынче в деревне? Мужиков война выбила, пахать некому, лошадей нет, на бабах да на стариках всё. А трактор — это хлеб. Ваш трактор выйдет в поле — и там, где баба на себе соху таскала, будет машина пахать. Хлеб будет. Люди сыты будут. Вы вот броню катали, чтоб врага бить, — святое дело, кто спорит. А теперь будете катать то, из чего человеку дом строят да хлеб растят. И я вам, Пётр Захарович, честно скажу: я не знаю, что важнее. Врага бить — важно, да только врага уж побили. А теперь важно, чтоб человек жил. По-людски. В своём дому, сытый. И вот это, — он кивнул на завод, — теперь на это повернётся. Разве это обидно? По мне, так это не разжалование, Пётр Захарович. Это повышение. С войны — на жизнь.
Стародуб докурил, притоптал окурок сапогом, помолчал.
Что-то в нём переворачивалось, медленно, трудно, как переворачивается тяжёлый груз. Он глядел на свой завод, дымный, гремящий, и пытался представить не танк, сходящий с его двора на фронт, а трактор, идущий в поле, панель, ложащуюся в стену дома, где заплачет от счастья такой же обгорелый танкист. И, странное дело, представлялось. И не было в этом ни унижения, ни разжалования, а было что-то другое, чего Стародуб сразу и не назвал, а потом назвал: правильность. Война кончилась. Пора и заводу с войны домой. Пора ковать не меч, а то, чем живут.
— Складно говоришь, — сказал он наконец, без прежней угрюмости, почти дружелюбно. — Умеешь, чёрт. Я вот два дня злился, не спал, а ты пришёл, покурили — и вроде отпустило. Как это у тебя выходит?
Брежнев усмехнулся.
— А я не уговариваю, Пётр Захарович. Я правду говорю, как есть. Оно само и убеждает. Ну так что — берёмся? Повернём завод?
— Повернём, — сказал Стародуб, и, сказав это, вдруг почувствовал облегчение, будто сбросил с плеч тот груз, что давил две ночи. — Повернём, чего уж. Раз надо — повернём. Мы, заводские, привычные: сказали — сделали. Танк делали — лучший в мире. И трактор сделаем — не хуже. И панель твою. Стародуб брака не даёт, ты меня спроси на любом фронте.