Инквизиторы использовали её как эликсир силы: она давала им устойчивость к магии, делала их почти неуязвимыми для демонов, позволяла держать удар там, где обычный человек уже лежал бы без сознания.
Но цена была написана на их телах — в шрамах, в усталых глазах, в том, как они всё чаще сжимали кулаки, будто пытаясь удержать внутри ту силу, которая хотела вырваться наружу.
Драконья кровь меняла их изнутри. Она не просто укрепляла тело — она перестраивала его, заставляла биться сердце быстрее, гнала жар по венам, делала мышцы крепче, а рефлексы — острее.
Но вместе с этим приходила и обратная сторона: потеря контроля, вспышки ярости, моменты, когда инквизитор вдруг переставал быть человеком и становился чем‑то большим — и гораздо более опасным.
А самое главное — никто ещё не излечивал от передозировки драконьей крови. Не потому что не пытались. А потому что не знали, как остановить процесс, который уже стал частью тела. Это было как пытаться вытащить огонь из угля, не разрушив сам уголь.
«И вот я здесь, — подумала Сина, глядя на склянки, как на набор приговоров. — Собираюсь сделать то, что никто не делал. Потому что, если я этого не сделаю, они найдут кого‑то другого. А другой может просто сжечь его изнутри, чтобы убрать угрозу».
Она провела пальцами по стеклу одной из бутылочек. Холодное, гладкое, обманчиво простое. В ней было то, что могло помочь, но не чудо. Ни одно зелье не могло отменить последствия драконьей крови — оно могло только притормозить их, дать время, которого всегда было слишком мало.
«Ладно, — сказала она себе, возвращая на место привычную колкость, потому что без неё она чувствовала себя слишком открытой, как будто сняла доспехи в комнате, полной ножей. — Никто не говорил, что будет легко. Зато если получится, я смогу гордо сказать, что спасла легендарного командора‑дракона. А если нет — по крайней мере, умру, зная, что пыталась сделать что‑то, кроме того, чтобы быть послушной».
Она снова подошла к окну, отодвинула занавеску чуть шире. Огни Гавани мерцали, как далёкие звёзды, которые обещали, что мир больше, чем эта комната, больше, чем этот гарнизон, больше, чем любые приказы.
И на секунду ей стало легче. Не от того, что страх ушёл — он остался, тихий, внимательный, как сторожевой пёс. А от того, что она знала: пока она может смотреть на эти огни, она ещё не сдалась.
«Я попробую, — подумала она, уже не с иронией, а с той сухой решимостью, которая всегда приходила к ней перед самым трудным делом. — Я попробую удержать этот огонь. Даже если он попытается сжечь меня вместе с ним».
6. Быт под прицелом
Сина резко села на узкой кровати, и комната на секунду поплыла перед глазами — не от слабости, а от того, как давила на неё эта вылизанная, стерильная аккуратность.
Воздух здесь был сухим и холодным, будто его специально прогоняли через каменные коридоры, чтобы вытравить из него любые намёки на жизнь — ни запаха травы, ни пыли, ни даже человеческого тепла. Он пах известью и чем-то едким, похожим на крепкий соляной раствор, которым, должно быть, протирали все поверхности по нескольку раз на дню.