От еды почти не пахло — или запах был намеренно нейтральным: травяной отвар отдавал сушёной мятой и чем-то горьким, вроде полыни, но даже эта горечь казалась выверенной, рассчитанной до миллиграмма. Хлеб был нарезан ровными ломтиками, без единой крошки по краям, а каша лежала в миске аккуратным полукругом, будто её выкладывали ложкой по трафарету.
Сина распахнула дверь — резко, так, что та ударилась о стену глухим стуком, — и замерла на пороге, глядя прямо на двух инквизиторов, стоявших по обе стороны коридора. Они не шелохнулись, не переглянулись, не сделали ни шага вперёд. Но их позы говорили яснее слов: они здесь не для того, чтобы её защищать. Они здесь, чтобы не дать ей уйти.
За их спинами коридор уходил вдаль, прямой, как лезвие, с ровными рядами факелов, закреплённых на одинаковом расстоянии друг от друга. Пламя в них горело ровно, без пляшущих языков, будто даже огонь здесь подчинялся уставу. Тени от доспехов инквизиторов ложились на пол чёткими, угловатыми фигурами — ни одной лишней линии, ни одного намёка на движение.
— Ну что, — сказала Сина, чуть приподняв бровь, — ведёте? Или будем стоять и смотреть друг на друга, пока кто-нибудь не решит, что это слишком интимно?
Один из них — постарше, с сединой на висках и лицом, будто высеченным из камня, — чуть наклонил голову. Не в поклоне, а в знаке, что понял.
— Следуйте за нами, — произнёс он ровно, без эмоций.
— О, я не следую, — возразила Сина, проходя мимо них в коридор. — Я иду. А вы — сопровождаете. Есть разница.
Коридор был длинным, каменным, с редкими факелами, которые бросали на стены дрожащие тени. Сина шла не торопясь, но и не медля — ровно так, чтобы показать: она не боится их, но и не собирается устраивать побег посреди гарнизона. Это было бы глупо. А глупость она позволяла себе только в детстве, когда ещё верила, что от беды можно просто убежать.
Столовая оказалась именно такой, какой она её себе представляла: длинной, гулкой, с высокими потолками и жёсткой рассадкой. Столы стояли рядами — отдельно для инквизиторов, отдельно для магов, — и между этими рядами лежала невидимая, но ощутимая пропасть. Инквизиторы сидели кучно, молча, будто даже разговоры между собой считали излишеством. Маги — небольшими группами, прижавшись друг к другу, как будто так было теплее. Но в их взглядах не было уюта — только настороженность.
Когда Сина вошла, шум в зале не стих — он просто изменился. Становился тише, осторожнее, как вода, которая обтекает камень. Головы чуть поворачивались, глаза скользили по ней и тут же отворачивались, будто смотреть на неё было небезопасно.
Она шла через зал, чувствуя на себе эти взгляды, как капли дождя — холодные, частые, неизбежные. Инквизиторы смотрели с холодной неприязнью: «Отступница, которую зачем‑то терпят». Маги — со смесью страха и отчуждения: «Она здесь по приглашению Инквизиции. Значит, она либо предательница, либо инструмент».
У раздачи она взяла простую порцию — кашу, хлеб, отвар. Не потому что хотела есть, а потому что отказ от еды в таких местах тоже был заявлением, а ей сейчас не нужны были лишние заявления. Ей нужно было показать, что она здесь не для бунта, а для дела.