«Интересно, — скользнула едкая мысль, — он сам считает эти шрамы наградами или просто не замечает их, как привычную грязь на сапогах?»
Рядом стояли старшие инквизиторы. Они смотрели на Сину так, будто она уже была виновата просто тем, что дышала не по уставу. В их взглядах читалось привычное: «Мы знаем, как надо. Ты — нет. И никогда не будешь».
Сина чуть склонила голову, будто всерьёз прислушивалась к их молчанию.
«Да‑да, — подумала она с насмешливой покорностью, — я уже чувствую, как становлюсь еретичкой просто от того, что стою здесь и не падаю на колени».
— Ты его лечишь, — сказал один из них, и в голосе не было ни просьбы, ни вопроса. Только сухая констатация. — Или мы тебя усмирим.
Сина замерла ровно на секунду. Этого хватило, чтобы они решили, будто она испугалась. Пусть думают. Страх — это тоже инструмент, если уметь его прятать.
Она просчитывала варианты быстро, как в бою: усмирение — это не просто тюрьма. Это ошейник, который гасит магию, оставляя только боль. Это запрет на то, что делало её собой. Для неё это было хуже смерти — и в этом тоже была своя ирония: её учили, что худшее — это потерять жизнь. Оказалось, худшее — потерять право быть собой.
«Какая прелесть, — мелькнула злая шутка в её голове, — мне предлагают выбор между „лечить врага“ и „перестать быть собой“. Прямо как в лучших романах для послушных девочек: выбери меньшее зло, пока оно не выбрало тебя».
Она подняла глаза на Ксавьера. Он не смотрел на неё, но уголки губ чуть дёрнулись — будто он слышал этот разговор и ему было стыдно, что его используют как предлог.
От этой маленькой, почти незаметной гримасы у Сины внутри что‑то сжалось. Не жалость — она не любила жалости. Скорее, горькое узнавание: они оба были пешками, просто у него была более тяжёлая фигура.
«Ну да, — подумала она с кривой усмешкой, — идеальный дуэт: палач, которому стыдно, и целительница, которую заставляют быть палачом».
— Я не работаю под дулом, — сказала Сина спокойно, почти скучающе. — Если я лечу, я делаю это так, как нужно. Без ваших советов. Без ваших взглядов. Без ваших «или».
Один из инквизиторов сделал шаг вперёд, рука потянулась к рукояти. Сина даже не моргнула. Она слишком часто видела этот жест, чтобы он её пугал.
Но в этот момент голос Ксавьера прозвучал ровно и тяжело, как падающая плита:
— Оставьте нас.
Шелест плащей. Скрип двери. Тишина, которая здесь тоже умела давить.
В комнате остались только трое: Сина, Ксавьер и тишина, которая теперь казалась почти живой.
— Они не шутят, — тихо сказал Ксавьер, не открывая глаз. — Если ты не поможешь, они сделают то, что обещали.
— А ты? — спросила Сина. — Ты бы сделал?
Он не ответил. И в этом молчании было всё, что ей нужно знать: он не был злодеем, но был частью системы, которая создавала злодеев. И, возможно, именно поэтому он не мог ей ответить.
«Вот и поговорили, — с едкой иронией подумала Сина. — Диалог века: один не может сказать 'да», другой не хочет слышать «нет».
Сина подошла ближе, но не вплотную. Остановилась там, где между ними оставалось ровно столько пространства, чтобы она могла развернуться и уйти — если вдруг решит, что это единственный выход.