Подрабатывала наёмницей не потому, что любила драться, а потому что в этом мире умение держать удар ценилось выше умения быть добрым. И она научилась держать.
Скрывалась от Инквизиции, зная, что её имя уже мелькало в донесениях: «Отступница. Неуправляемая. Опасна в группе».
Она читала эти формулировки как комплименты. Пусть считают её опасной. Опасных хотя бы замечают.
О Ксавьере она знала ровно столько, сколько разносили слухи, — и этого было слишком много для одного имени. Легендарный командор‑дракон, чей меч без устали карает еретиков.
Говорили, что он ненавидит отступников. Ненавидит послушных магов. Ненавидит всех, кто хоть на секунду забывает, что Инквизиция — это не про спасение, а про порядок.
Его имя шепталось в тёмных углах как приговор, а в штабах — как эталон.
Но, глядя на его лицо сейчас, Сина не могла поверить, что это правда. Не могла уложить в голове, как этот человек, чьи губы чуть дёргались от боли, а пальцы сжимали простыню так, будто она была последним якорем, мог быть тем самым безжалостным карателем из легенд.
И тогда память ударила не болью, а узнаванием — таким острым, что на секунду перехватило дыхание.
Она вспомнила того молодого инквизитора, которого видела ещё до своего побега, когда он приезжал с проверкой в Круг. Он был самым добрым и наивным из всех, кого она там встречала. Неловкий, вечно пытавшийся пригладить свои непослушные кудряшки, будто стыдился их.
Он не смотрел на учеников как на потенциальных преступников. Он смотрел с любопытством и… жалостью. Как будто знал, что эта система ломает даже тех, кто ещё не сделал ничего плохого.
«Ты не можешь быть таким, как о тебе говорят», — шептала она про себя, глядя на нынешнего Ксавьера.
Но мир редко оставлял место для доброты. Он брал её и переплавлял: доброту — в долг, наивность — в цинизм, мягкость — в броню. И, видимо, Ксавьер заплатил эту цену сполна.
Сина с содроганием смотрела на шрамы, исчертившие его грудь. Тонкие, рваные, будто кто‑то специально старался оставить на нём память о каждом ударе.
И она знала, чьи это следы: когти демонов не оставляют аккуратных ран. Они метят. Они ломают. Они заставляют тебя стать тем, кем ты клялся никогда не быть.
«Значит, вот как это работает, — с едкой горечью подумала она. — Ты не выбираешь, кем стать. Ты просто выживаешь, пока мир не решит, что из тебя получился подходящий инструмент».
И в этот момент она поняла, что не может просто уйти. Не потому что ей приказали. Не потому что он был легендой.
А потому что перед ней лежал не палач. Перед ней лежал человек, которого мир переплавил. И теперь она должна была решить: дать ему догореть или попробовать удержать пламя.
А пламя уже рвалось наружу.
3. Он же дракон
Сина стояла у ложа Ксавьера и смотрела на него так, будто пыталась прочитать не тело, а историю.
А тело у него было как старая карта: всё в отметках, в шрамах, в местах, где мир бил прицельно и не раз.
Она не спешила. Спешка в лазарете — это роскошь для тех, кто может позволить себе ошибки. А Сина позволить не могла: цена ошибки здесь была не в испорченном зелье, а в чужой жизни. И, что хуже, в своей собственной — если инквизиторы решат, что она тянет время.