Ксавьерр стоял у парапета, будто нарочно держался так, чтобы не нависать над ней, не давить авторитетом. Когда она появилась, он чуть помялся, прокашлялся в кулак, и даже, кажется, слегка покраснел — будто сам стеснялся этой своей затеи. Потом неловко махнул рукой на столик и, глядя куда-то в сторону, будто боясь её напугать прямым взглядом, пробормотал:
— Погода сегодня… хорошая. Я подумал, что нам обоим стоит слегка проветриться. Не в каземате же разговаривать, в самом деле. Да и поесть надо — ты небось с утра ничего не ела. Садись, пока всё не остыло.
В этом его смущении, в этой неловкой заботе было что-то обезоруживающее. Он не пытался казаться непробиваемым. Он просто… был человеком, который хотел, чтобы ей стало хоть чуточку легче.
Она опустилась на скамью, стараясь держать спину ровно, но не так, будто ждёт удара. Просто ровно. Как человек, который ещё надеется, что сможет удержать равновесие.
Ксавьерр сидел, стараясь не задевать раненый бок — она заметила это сразу, по тому, как он чуть наклонился вперёд, будто хотел спрятать боль за позой. Но даже так он не выглядел ни палачом, ни судьёй. Он выглядел… уставшим. И тем, кто решил, что сегодня им обоим нужно просто поесть.
— По крайней мере, дождя из демонов сегодня не ожидается, — сказала она, сама удивляясь, как легко сорвалась с языка эта ирония. Будто если они будут говорить о погоде, всё остальное можно будет отодвинуть ещё на несколько минут.
Ксавьерр хмыкнул, наливая морс в глиняную кружку.
— Ему никогда не поздно начаться, — спокойно ответил он, и в этой фразе прозвучало не предостережение, а признание: они оба знают, что спокойствие — это просто пауза. Не навсегда.
Они начали есть. Не торопясь, но и не растягивая каждый кусочек, как делают те, кто не уверен, будет ли следующий приём пищи. Просто ели — потому что тело помнило, что ему нужно топливо, даже если разум всё ещё сжимался от страха.
Когда первая волна напряжения чуть отступила, Ксавьерр отложил нож, посмотрел на неё — прямо, без отводов глаз, без попыток смягчить взгляд. И спросил так же прямо:
— Итак… что это было? В тебе живёт демон?
Сина замерла с кружкой в руке. Пальцы снова предательски дрогнули, и она поспешно поставила её на стол, чтобы он не заметил. Внутри всё сжалось, и на секунду ей показалось, что она снова стоит на площади, а вокруг — строй инквизиторов, готовых по одному её неверному слову сомкнуть кольцо.
Она хотела сказать что-то резкое, что-то привычное: «Не твоё дело», «Это не важно», «Главное, что заложники живы». Но он не отводил взгляд. Он ждал. Не как судья, которому нужны факты для приговора, а как человек, которому нужно понять, как теперь с этим жить — и с ней, и с тем, что он видел.
И она выдохнула — коротко, горько, будто сбрасывая с плеч тяжесть, которую носила слишком долго.
— Это не демон, — тихо сказала она, подбирая слова так, чтобы они звучали как можно суше, как можно ближе к протоколу — так было легче. — Это дух. Раненый. Я встретила его в руинах у западных холмов. Он умирал — не от раны, не от старости, а от того, что его мир рушился. Его сила рассыпалась, и он цеплялся за любую опору. Я… предложила ему место. В моём теле. Не как захват, не как одержимость в понимании ордена. Как убежище. Иначе он бы просто исчез.