— Расскажи про рану, — тихо сказала она. — Как ты её получил?
Ксавьерр на мгновение будто окаменел — только желваки на скулах дёрнулись, и он хрипло пробормотал что‑то сквозь зубы, словно хотел отмахнуться. Но потом, тяжело вздохнув, остановился напротив одного из зубцов, облокотился на камень и уставился вниз, туда, где город казался игрушечным, а беды — далёкими.
— Было вторжение, — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, но в нём проскальзывала та самая горечь, которая появляется, когда вспоминаешь не битву, а людей. — Несколько дней назад. Я послал отряд новобранцев проверить руины у восточных ворот. Они не вернулись. Когда я пошёл сам… они уже были одержимы. Не демоны из бездны — наши же парни. Только в их глазах уже не было ничего человеческого.
Он помолчал, будто снова видел перед собой эти лица — молодые, знакомые, чужие.
— Пришлось вмешаться с мечом в руках, — добавил он глухо. — Пока я разбирался с ними, один из настоящих демонов ударил сбоку. Так и получил этот сувенир.
Сина закрыла глаза и тихо вздохнула, мысленно ругая его за то, что он вообще туда пошёл, и в то же время чувствуя ту самую горькую тяжесть, когда понимаешь, что выбора у него не было.
Ветер тронул её волосы, скользнул по лицу, будто хотел унести эту тяжесть, но она не давалась. А когда Сина снова посмотрела на Ксавьерра, она вдруг увидела не грозного командора‑дракона, которого боялся весь город, не того, кто одним взглядом заставляет строй замирать, а мальчишку, каким он был десять лет назад, когда впервые приехал к ним в башню — чуть неловкого, старательного, с глазами, в которых ещё жила упрямая вера, что можно спасти всех.
Его волосы сейчас чуть растрепались от ветра, пряди падали на лоб, и в этом была какая‑то обезоруживающая простота. На лице — не маска власти, а усталость, въевшаяся в складки у рта, тень вины, которую он носил, как тяжёлый плащ. И в этот миг он казался не чудовищем, способным сжечь полгорода, а тем самым юным идеалистом, который когда‑то клялся, что ни один человек не останется без защиты.
Сейчас ей казалось, что она видит перед собой именно того парня — того, кто хотел сделать всё правильно, кто верил, что достаточно быть смелее, сильнее, быстрее, чтобы никто не погиб. И от этого понимания у неё сжалось сердце: ведь теперь он знал, что не может спасти всех, и всё равно шёл вперёд — потому что остановиться значило предать тех, кто ещё верил в него.
— Ты понимаешь, — осторожно начала она, подбирая слова, чтобы не прозвучать как лектор, — что твоя проблема сейчас не в самой ране. А в том, что твой организм уже не выносит такого количества эликсиров. Ты держишь строй, потому что на тебе всё держится, но рано или поздно тело просто откажется слушаться.
Ксавьерр не стал спорить, не стал отмахиваться привычным «со мной всё в порядке». Он просто стоял, глядя вниз, и какое‑то время молчал — так долго, что Сина уже подумала, что перегнула. А потом он коротко, почти незаметно кивнул.
— Знаю, — сказал он тихо, без вызова, без бравады. — Просто… пока не могу позволить себе быть слабым.