Голоса становились громче, голос Дариса теперь был отчётливо различим в хоре других.
— Пожалуйста, Алан, давай хотя бы попрощаемся как следует?
В её голосе прозвучала непривычная для неё мольба, и Алан почувствовал, как внутри что‑то сжалось.
Алан фыркнул, но встал. Он протянул правую руку, чтобы крепко взяться за её предплечье.
— Как следует, — мрачно повторил он.
Его голос дрогнул, но он упрямо сжал губы, не позволяя эмоциям вырваться наружу.
Каллира кивнула и взялась за его руку в ответ, затем потянула, и они столкнулись лбами. Однако вместо того чтобы отстраниться, Каллира удерживала Алана вплотную к себе, глядя в эти глаза медового цвета, возможно, в последний раз.
Она заметила, как в глубине его взгляда плещется невысказанная боль, и её собственное сердце сжалось от щемящего чувства.
— У меня в душе такое чувство, — сказала она, и её голос переполняли эмоции, которые она не была готова озвучить. — Что это войдёт в легенды.
Её пальцы слегка дрожали, сжимая его предплечье, а в горле стоял ком, который она тщетно пыталась проглотить.
Алан тяжело сглотнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Он чувствовал, как каждая секунда этого прощания врезается в память, словно выгравированная на камне.
— Пусть они услышат твой боевой клич.
— За Орден, — сказала Каллира и мягко стукнулась лбом о лоб Алана.
На мгновение их дыхание смешалось, и она закрыла глаза, запоминая это прикосновение.
— За Элорн, — добавил Алан и отступил назад.
Его рука на мгновение повисла в воздухе, будто пытаясь удержать то, что уже невозможно было вернуть.
А затем Каллира отстранилась и ушла, больше не оглядываясь. Иначе она бы впервые увидела, как Алан плачет.
Он стоял неподвижно глядя в окно, пока её силуэт не исчез за воротами монастыря, а потом медленно опустился на кровать, сжимая в руках край её ещё тёплого одеяла. В коридоре всё ещё звучали голоса, но для него мир словно опустел.
Глава 4. Эльфийская память
Поначалу жизнь в Ордене Сумеречных Стражей отличалась от будней Инквизиции не так сильно, как ей бы хотелось. Каллира ловила себя на мысли, что ждёт какого‑то чуда — но вместо этого каждое утро начиналось одинаково: звон колокола, холодная вода для умывания, скудный завтрак.
День здесь, как и в прежнем лагере, в основном состоял из тренировок. Однако основное, что бросилось в глаза, — отношение к магии. В Инквизиции магия была врагом, а здесь — инструментом. Эта перемена сбивала с толку, но в то же время будила любопытство.
В раннем детстве в доме эрла о магии почти не говорили. Она существовала в каком‑то другом мире, а редкие заезжие маги казались мудрецами из древних легенд. В целом жизнь семьи составляли охота, пиры и политические интриги.
Каллира помнила, как в детстве тайком следила за магами из‑за колонн, пытаясь уловить хоть отблеск их силы. Тогда это казалось волшебством — но волшебством далёким, почти нереальным.
В Инквизиции, которую, кажется, её приёмный отец больше представлял как помесь церковного прихода с рыцарским войском, Каллире дали первые базовые представления о том, что магия опасна. Ей повторяли это изо дня в день, чтобы обосновать зачем они существуют, почему они должны находить магов, почему маги должны жить взаперти под их контролем.