Но по ночам её всё равно преследовали сны: Алан, стоящий на пороге их детства, молча протягивающий руку.
Когда Испытание оказалось позади, даже зная, что не может рассказать никому о его сути, Каллира просто очень хотела, чтобы он знал: она всё ещё жива.
Из четверых, кто проходил Испытание вместе с ней, выжила только она — и даже об этом Каллира не имела права рассказать. Она помнила их лица — смеющиеся, испуганные, затем застывшие в последнем мгновении. Иногда ей казалось, что их тени следуют за ней по коридорам крепости, безмолвно спрашивая: «Почему ты?»
Она думала о том, прошёл ли своё посвящение Алан. Как изменилась его жизнь теперь?
Каллира знала, что после Посвящения покинуть Орден Инквизиции уже нельзя. Раз приняв голубой эликсир, дававший силу противостоять магам, инквизиторы навсегда оказывались привязаны к этому магическому веществу.
Она представляла, как он пьёт этот эликсир — холодный, мерцающий, словно жидкий лунный свет. Как его вены начинают светиться, а в глазах появляется тот самый фанатичный блеск, который она видела у старших инквизиторов.
Она жалела Алана за такую судьбу, но он выбрал это сам.
А теперь Каллира обнаружила, что её собственные узы будут такими же тесными. Хотя никто не удерживал Сумеречных Воинов в их гарнизонах — каждый был волен отправляться на поиски сумеречных тварей туда, куда считал нужным, — древняя кровь, которую они принимали в момент посвящения, была непригодна для смешения с человеческой кровью.
Стражи не боялись брать к себе полукровок, но в этом было двуязычие, которое они тщательно скрывали: чистокровный эльф принимал в себя кровь демонов без всякого ущерба. Полукровки в половине случаев не выживали, а если это и случалось, их жизнь становилась в разы короче.
Каллира до сих пор помнила вкус той крови — металлический, с привкусом тлеющих углей. Помнила, как её тело сопротивлялось, как кости будто перестраивались изнутри, а кожа покрывалась сетью светящихся вен.
Было уже поздно что‑то менять. Каллира не знала, сможет ли простить им тот факт, что об этом им не сказали до самого конца. Но, по крайней мере, она всё ещё была жива.
Иногда по утрам она смотрела на свои руки — на едва заметные серебристые прожилки под кожей — и спрашивала себя: сколько ей осталось? Год? Пять лет? Десять? Но тут же отгоняла эти мысли: страх не должен был управлять её жизнью.
И теперь уже никто не смел ставить под сомнение то, что она была Сумеречным Воином. То, что ты сумел пережить посвящение, значило куда больше, чем какая кровь текла в твоих жилах до тех пор.
Она чувствовала это в каждом взгляде других Стражей, в их сдержанном уважении, в том, как они теперь прислушивались к её мнению. Она больше не была «падчерицей эрла» или «полукровкой» — она стала тем, кем всегда хотела быть: воином.
Она ещё не знала, что настоящим испытанием станет другое — им станет Война. Раз в сотню лет сумеречные твари пытались прорваться в мир людей. Легенды говорили, что перед каждым таким вторжением небо окрашивалось в багровые тона, а реки начинали течь вспять.