Солнце скрылось за горизонтом. Двор крепости освещали лишь тусклые отблески угасающих огней. Песни заглушали любые попытки дозорных оповестить об опасности — и тогда она просто увидела Её воочию: облачённую в чёрное, изуродованную сумраком лжебогиню на чёрном драконе.
Её глаза горели холодным огнём — она искала не просто смерть, а что‑то конкретное. Амулет? Или саму Каллиру? В её взгляде читалась древняя, почти забытая ярость, будто она веками ждала этого момента.
А потом начался бой.
Меч Каллиры врезался в чешую дракона, высекая искры. Рядом хрипел раненый солдат, его кровь пачкала камни под ногами. Где‑то вдали слышался вой — то ли демонов, то ли ветра, рвущегося из Сумрака.
Воздух наполнился запахом горящей плоти и озона. Каждый удар сердца отдавался в ушах, словно барабанный бой, подгоняя её вперёд.
Они сражались, как могли, спасли всех, кто ещё был жив, когда те оказывались поблизости. Но теперь они были забаррикадированы в старой часовне — той самой демоновой часовне, где она, Касена и ещё трое их спутников когда‑то убили десятки обезумевших культистов.
Пару недель назад она пошутила, что кто‑то, должно быть, часами стоял на коленях, чтобы смыть всю кровь с камня. А теперь там была свежая кровь — сюда перенесли раненых.
Часовня пахла ладаном и кровью. Сквозь разбитые витражи пробивался лунный свет, рисуя на полу призрачные узоры. У стен стонали раненые — их стоны смешивались с отдалёнными криками битвы.
В углу мерцал алтарь, покрытый пятнами высохшей крови, словно напоминание о прошлых жертвах. Тишину разрывали лишь редкие вспышки магии и лязг оружия за стенами.
Она не знала, сколько их было там, позади, за дверью. Но впереди, у двери, был только он — Алан.
Где‑то рядом крутился странный мальчик‑дух и ещё канцлер Расам — заноза в заднице с первых её дней в этой крепости. А теперь смертельно раненый, так что даже у Каллиры было слишком много благочестия, чтобы называть его Старым Мудаком даже в мыслях.
С ней вызвались идти трое: эстерский маг Дейран с татуировками древних рун на руках — его пальцы светились от сдерживаемой магии, а в глазах горела решимость; бард Кашен с потрёпанной лютней за спиной — его глаза блестели от адреналина, а на губах играла едва заметная усмешка; изумрудник Игуан со шрамом через всё лицо — его меч был покрыт каплями яда, а поза выдавала годами отточенную боевую стойку.
— Готовы? — спросила она их.
Все кивнули.
— Ну, нет ничего веселее, чем идти на верную смерть. Хотя иногда это становится похожим на дежавю, — сказала она.
Она повернулась к Алану, протягивая ему правую руку.
— Серьёзно? — спросил её бывший Страж.
— Эй, я могла бы назвать это седой древностью, но ты превратил это в традицию, — она ухмыльнулась.
Закатив глаза, Алан пробурчал:
— Дважды — это не традиция!
Но взял предложенную руку.
Их лбы столкнулись, но вместо того, чтобы закончить свою реплику, Каллира поцеловала его.
Алан замер. В его глазах промелькнула буря эмоций — удивление, сомнение, а затем что‑то глубже, почти болезненное. Он колебался. В его взгляде читалась борьба: долг требовал отправить её в бой, сердце — удержать.