Маршал отошёл от парапета и потёр переносицу. Шесть тысяч ртов в городе и при Бастионе: слуги, кухарки, конюхи, крестьяне из ближних деревень, забившиеся под защиту стен при первых слухах о войне. Воевать они не умели и не собирались. При первом орудийном залпе половина побежит к южным воротам, вторая половина забьётся в подвалы.
Дитрих провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость. Поспать ему не удалось. Пока колонна тянулась по дороге от монастыря к Минску, он лично замыкал отступление, контролируя тепловым зрением окрестности на полкилометра. Погони не было. Платонов не стал преследовать, и это говорило о многом: либо его армия тоже измотана до предела, либо он не торопится. Второе было хуже.
Дитрих провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость, и принялся считать мёртвых.
Из одиннадцати комтуров, державших оборону белорусских земель, уцелели четверо. Юргис Радзивилл погиб при штурме Смолевичской крепости, убитый лично Платоновым. Эшенбах, скорее всего, тоже мёртв: Дитрих в последний раз видел его в строю фанатиков, отказавшихся отступать. Позолоченные наплечники мелькнули среди поднятых мечей, а потом колонна ушла, и смотреть назад стало незачем. Гедройц, старый осторожный лис из Абрицкой крепости, не дожил до отступления: его видели мёртвым на поле брани среди собственных людей, хотя за пять лет командования он ни разу не вывел гарнизон в открытый бой. Ещё двое пропали без вести, что на языке войны обычно означало то же самое, что и «погиб», только без тела.
Четверо живых комтуров: Зиглер с раненой рукой, Гольшанский с запёкшейся кровью на доспехе, педантичный фон Зиверт и молчаливый Бронислав Стойкий. Плюс капитан Рейнхольд, бывший телохранитель Конрада, мальчишка с рассечённой скулой и остановившимся взглядом. Вот и всё командование Ордена Чистого Пламени.
Маршал отвернулся от панорамы спящего Бастиона и направился к зданию штаб-квартиры. Серебряный крест в два человеческих роста поблёскивал над входом в свете факелов. Дитрих задержал на нём взгляд, проходя через парадную арку. Символ, за который Конрад умер.
Маршалу следовало испытывать скорбь, и он действительно её испытывал, где-то на дне, под слоями расчёта и собранности. Конрад заслуживал уважения. Великий воин, человек несгибаемых принципов, железной воли и непоколебимой веры в то, что магия выше любого механизма. Он вышел на поединок с Платоновым, чтобы доказать эту веру собственной жизнью, и проиграл. Те самые принципы и та самая воля убили его вернее любого клинка.
А ведь самое страшное случилось даже не в поединке. Дитрих годами твердил себе, что доктрина ошибочна, годами изучал вопрос по контрабандным книгам и допросам пленных инженеров, годами выстраивал аргументы в собственной голове, но одно дело теория… И совсем другое — увидеть её подтверждение на практике. Пушки Платонова вели огонь с огромного расстояния, измеряемого километрами. Ни одно боевое заклинание в арсенале Ордена не добивало и на треть этой дистанции. Рыцари стояли под коллективным барьером и принимали удар за ударом, не имея возможности ответить. Барьер двух тысяч магов, питаемый двумя тысячами резервов, просел за несколько часов обстрела. А когда конница пошла в атаку, аркалиевое облако выжгло личные щиты, и рыцари оказались на открытом поле перед пулемётами. Без магии. В тяжёлых доспехах. На лошадях. Дитрих видел, как лучшие бойцы Ордена падали десятками, срезанные свинцом, от которого не спасали ни зачарованная сталь, ни многолетняя выучка. Одна пулемётная точка за минуту делала то, на что боевому магу потребовался бы весь резерв.