Девушка толкнула дверь и вошла.
Палата выглядела скорее как номер в дорогой гостинице: мягкое кресло, письменный стол с лампой под зелёным абажуром, цветы на подоконнике, книжные полки у стены. Джованни Альбинони уже стоял у кровати, согнувшись над раскрытым медицинским саквояжем, и что-то бормотал по-итальянски, перебирая инструменты. Увидев Полину, он выпрямился, театрально развёл руками и громким шёпотом сообщил:
— Signorina, вы видели этот тонометр? Он помнит ещё правление прошлого князя. В Венеции подобный экспонат поместили бы в музей, а здесь им измеряют давление пациентам.
— Джованни, тонометр работает, — ответила Полина, опуская сумку на стол.
— Работает! — итальянец оскорблённо воздел палец к потолку. — Телега без колеса тоже работает, если её толкать с горы. Это ваше определение «работает»?
Полина не стала спорить. Она повернулась к креслу у окна и почувствовала, как перехватило горло.
Лидия сидела, откинувшись на подушку, подложенную кем-то из персонала. Некогда тёмные, ухоженные волосы теперь были тронуты широкими седыми прядями и просто заколоты на затылке, без былой тщательности. Домашнее платье висело на исхудавших плечах. Правая рука, лежавшая на подлокотнике, мелко подрагивала, и Лидия этого не замечала. Она смотрела в окно, где за стеклом качались мокрые ветви каштанов, и взгляд её был одновременно пустым и настороженным, как у человека, который давно перестал узнавать мир вокруг, но продолжает его бояться.
Доктор Загудаев, невысокий мужчина с ровным профессиональным голосом, встретил их ещё в коридоре, но вошёл следом и теперь тихо докладывал, стоя у двери:
— Опухоль выросла до размера грецкого ореха. Давление нестабильное: скачки до ста семидесяти по утрам, к вечеру падает до девяноста. Эпизоды спутанности сознания участились, последний был вчера вечером. Она не узнала санитарку, с которой видится каждый день, и пыталась выбраться через окно.
— Моторика? — спросила Полина, не отрывая взгляда от матери.
— Правая рука. Тремор усиливается. Неделю назад она уронила чашку, позавчера не смогла застегнуть пуговицу.
Загудаев замолчал, ожидая вопросов. Полина кивнула, и он покинул палату, аккуратно прикрыв дверь.
Времени почти не осталось. Белозёрова это понимала с той ясностью, от которой немеют руки и сохнет во рту. Ещё месяц, два, три, и лечить будет некого. Опухоль сожрёт всё, что делало Лидию Белозёрову собой: речь, память, способность узнавать дочь.
Альбинони перехватил её взгляд и на мгновение перестал суетиться. Лицо итальянца стало серьёзным.
— Полина, — произнёс он негромко, без обычной театральности, — я буду страховать по хирургической части и слежу за витальными показателями. Давление, пульс, зрачки. Если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь. В Венеции для подобной операции собирали бы целый консилиум, а у вас тут… — он осёкся, увидев, как Полина сжала челюсти. — Ладно. Основная работа на вас, cara mia. Я рядом.
Гидромантка кивнула и начала расставлять всё необходимое. Четыре крупных кристалла Эссенции легли на салфетку рядом с креслом матери. Медицинские инструменты Альбинони заняли место на столике у кровати. Из сумки выглянул край макета черепа с разноцветными проволочками — она взяла его по привычке, но доставать не стала. За последние месяцы Полина изучила сосудистую сеть в голове матери настолько подробно, что любой макет казался ей грубой карикатурой.