Маршал кивнул. Между ними установилось молчание, которое не нуждалось в словах. Платонов вкладывался в Орден всерьёз. Дитрих обязан был соответствовать. Первое без второго не имело смысла, и оба это понимали.
* * *
Обратно я ехал, погрузившись в размышления. Гаврила вёл Муромца по раскисшей дороге, объезжая глубокие колеи, оставленные строительными грузовиками. Дождь усилился, и дворники размазывали воду по лобовому стеклу мутными полукругами. Телохранители в машине сопровождения маячили в зеркале заднего вида серым размытым пятном.
Я прокручивал в голове разговор с Дитрихом, мысленно раскладывая по полкам сказанное и несказанное. Маршал принял новую доктрину без сопротивления, замечания по набору новобранцев были толковыми, а реакция на информацию о ритуале поглощения Эссенции показала, что он видит далёкую перспективу, а не препятствия. Хороший знак. Орден начинал обретать очертания инструмента, а не обузы.
Магофон в кармане завибрировал. На экране высветился номер Коршунова.
— Слушаю, — ответил я.
— Прохор Игнатич, — голос начальника разведки звучал отрывисто, без привычных присказок. — Дело пахнет керосином. Угрюм наводнён чужими глазами. За последние трое суток количество выявленных агентов выросло вдвое.
Глава 14
Я прижал магофон к уху плотнее, потому что дождь молотил по крыше Муромца так, что голос Коршунова тонул в сплошном гуле.
— Подробнее, — потребовал я.
— Так точно, — начальник разведки на секунду замолк, видимо сверяясь с записями. — Картина следующая, Прохор Игнатич. Как только вы закончили гонять чужеземцев по белорусским лесам, к нам со всех щелей полезли гости. Воронья стая над падалью кружит, вот что я скажу. Основная концентрация в Угрюме. Мои люди за последние дни выявили не менее тридцати новых агентов, и это только те, кого мы засекли. А сколько ещё тихо сидят по углам и строчат отчёты, одному Господу известно. И учтите, это не считая старых знакомых, которых мы ведём давно и которые продолжают исправно отчитываться своим хозяевам.
Гаврила вывернул руль, попав колесом в особенно глубокую яму, и Муромец тяжело качнулся на рессорах. Я упёрся свободной рукой в дверцу, удерживая равновесие.
— Во Владимире, — продолжил Коршунов, — десяток. Работают аккуратнее, чем в Угрюме, стараются не светиться. Двое под прикрытием торговых домов, один устроился писарем, остальные разбросаны по гостиным дворам и мануфактурам. В Муроме три человека, в Ярославле двое, в Костроме тоже двое. Эти не лезут глубоко, контролируют торговые потоки и перемещения грузов. Так, на дальних подступах.
— Гаврилов Посад?
— Молчат, — Коршунов хмыкнул. — Для них это дальний острог, Прохор Игнатич. Место, где мужики Реликты ковыряют да вахтовики друг другу морды бьют. Никакого интереса. Ни одного нового лица за месяц.
Вот и славно…
Дождь за стеклом размывал мир в серую кашу, и огни машины сопровождения превратились в два расплывчатых жёлтых пятна.
— Кто стоит за ними? — спросил я.
— Четыре источника, — ответил Коршунов, и голос его стал жёстче, деловитее. — Первый, Москва. Голицын. Действуют понемногу, аккуратно. Скорее наблюдение, чем враждебная разведка. Отец княжны держит руку на пульсе, чтобы не пропустить момент, когда его интересы пересекутся с вашими. Типичная московская манера: не угрожать, а курировать.