Молчание получилось другим — не оценивающим, а взвешивающим. Я знал, что требование прозвучало именно так, как должно было прозвучать: ясно и без попытки смягчить жёсткую истину.
Внутренне я понимал, что лучшего момента не будет. Пока Бастион был открыт для штурма из-за бреши в стене, пока у рыцарей за спиной стояла белорусская армия, а им самим для выхода нужен был мой портал, у маршала не могло быть иллюзий относительно соотношения сил. Но едва они окажутся в безопасности, на чужой территории, найдутся те, кто начнёт задавать неудобные вопросы: а обязаны ли они чему-то этому князю? Присяга, принесённая здесь, закрывала этот вопрос раньше, чем он успевал возникнуть. Магическая клятва — не документ, который можно переписать.
Фон Ланцберг смотрел на меня без раздражения. Он всё понимал — именно поэтому не тратил слов на возражения.
— Я готов, — произнёс маршал, — при одном условии с моей стороны. Ты также принесёшь встречную клятву. Что будешь защищать моих людей как своих. Что условия, оговорённые здесь, останутся в силе. Что никто из них не окажется в мясорубке в качестве расходного материала только потому, что момент удобный, а мы — чужаки.
Я мысленно отметил точность формулировок. Дитрих не просил гарантий на словах. Он хотел ровно то же самое, что хотел от него я: магическую клятву с двух сторон, потому что именно так заключают соглашения люди, которые понимают цену ничем не обеспеченным обещаниям.
Это было правильно.
— Сделаю, — подтвердил я.
Мы принесли клятвы там же, в генераторной секции, без свидетелей, при свете тускнеющих аварийных ламп. Формулировки были короткими и конкретными: обязательства, условия, объём лояльности. Ни один из нас не украшал это высокопарными фразами.
* * *
Дитрих коснулся амулета связи и, не повышая голоса, произнёс ровно столько, сколько нужно: перемирие сохраняется, всем собраться в главной церкви, немедленно. Без объяснений. Объяснения — потом, когда люди будут стоять перед ним, а не рассредоточены по коридорам с оружием в руках.
Рыцари подчинились, и этого пока было достаточно. Приказ маршала не нуждался в обосновании, а вопросы, которые неизбежно возникнут, лучше получать в одном месте, чем гасить поодиночке по всему Бастиону.
Церковь Ордена в Минском Бастионе строилась ещё при жизни предыдущего Гранд-командора. Неф вмещал почти тысячу человек в полном облачении, что позволяло вести еженедельные проповеди и праздничные службы с Гранд-Командором у алтаря. Сейчас здесь было вдвое меньше.
Дитрих занял место у амвона, но вставать на место для проповеди не стал. Трезорьер Имре Вашархейи держался у стены, не встречаясь с маршалом взглядом — венгр хорошо разбирался во внутренней политике организации и понимал, что происходит нечто неординарное. Сенешаль Вильгельм фон Брандт стоял прямо, расправив плечи, со спокойствием немолодого человека, которому хватает опыта не торопить события.
Фон Ланцберг окинул взглядом зал. Поднятые лица. Усталость в позах, кровь на доспехах, у кого-то перевязана рука. Большинство молчало кто-то подавленно, кто-то с напряжённым вниманием людей, привыкших ждать приказа. Маршал умел читать аудиторию с одного взгляда, и сейчас перед ним собралась толпа, у которой не осталось привычных точек опоры. Конрад фон Штауфен мёртв, стены пробиты, доктрина, на которой держалась половина их самоощущения, дала трещину прямо на их глазах. Эти люди сейчас возьмут то, что им предложат, если предложить правильно.