— И ещё, — продолжил Рогволодов, глядя на дорогу перед собой, — после вести о разгроме Ордена князья расщедрились. К завтрашнему утру подойдёт подкрепление. Конное, три сотни. С миру по нитке, как водится.
Три сотни. Капля в море, если считать по головам.
— Двух Магистров пришлют, — добавил Данила, и в его голосе мелькнуло удивление. — Казимир Адамович отправил своего и Солигорский тоже. Доверенные люди князей, не просто какая-то голытьба.
— Расскажи о них, — попросил я.
Рогволодов поправил ремень на плече и заговорил тем сухим, деловитым тоном, каким привык докладывать о расстановке сил.
— Полоцкий послал Яна Корсака. Гидромант, Магистр второй ступени. Возрастной, под пятьдесят. Командовал полоцкой пограничной дружиной лет пятнадцать, ходил на ливонские рейды ещё при старом князе. Два года назад вытащил свой гарнизон из засады под Дриссой, когда ливонцы перекрыли отступление на переправе. Поднял воду из реки и смыл заслон, пока его люди переправлялись. Потерял четверть людей. Для той мясорубки — считай, чудо. Казимир его ценит, держит при себе для серьёзных дел. Если отправил к нам, — Данила коротко хмыкнул, — значит, верит, что получит возврат инвестиций.
— Второй?
— Солигорский дал Михаила Грабовского. Фитомант, Магистр первой ступени. Молодой, тридцати нет. Дело ясное, ранг пониже, но парень злой. Из мелкой шляхты, обедневшей до состояния церковной мыши, однако дар у него оказался крепкий, и Всеволод Борисович оплатил ему обучение из княжеской казны. За это Грабовский служит Солигорску, как цепной пёс. Последние пять лет прикрывал солигорских ополченцев, следил, чтобы не разбегались при виде орденских разъездов. Крупных сражений не видел, но вроде толковый. Из тех, кто попадает, куда целится.
Два Магистра. Белорусские княжества, которые до сих пор с трудом расставались с каждым обученным воином, отправляли своих лучших. Разгром Конрада подействовал на них сильнее, чем месяцы переговоров. Победа доказала, что вложения окупаются, и князья торопились застолбить своё участие, пока Бастион ещё не взят. Опоздавшие к штурму останутся без места за столом переговоров.
— К утру, — повторил я. — Хорошо. Значит, успеют до начала.
Данила посмотрел на меня, и его тёмные, глубоко посаженные глаза задержались на моём лице на секунду дольше обычного. Он понял, что я уже определился с планом.
Роговолодов некоторое время ехал молча, и я заметил, что он держит на луке седла развёрнутый лист, придерживая его левой рукой. Карта. Старая, пожелтевшая, истёртая на сгибах до полупрозрачности. Я подъехал ближе и увидел план Минского Бастиона: стены, ворота, корпуса, улицы. Карте было лет двадцать, не меньше, и она несла на себе следы трёх рук.
Самые ранние пометки, сделанные мелким и аккуратным почерком, шли вдоль внешнего периметра. Кто-то методично отмечал состояние укреплений, толщину стен, расположение ворот, указывал слабые участки кладки, которых, вероятно, давно не существовало. Поверх этого почерка лёг другой, размашистее, с пометками о маршрутах патрулей и расположении казарм. Третий слой, самый свежий, принадлежал самому Даниле. Его грубоватые, резкие штрихи обозначали подступы, мёртвые зоны, направления возможных ударов.