Три поколения Рогволодовых планировали штурм, который ни один из них не мог осуществить.
Князь в изгнании перехватил мой взгляд. Не свернул карту, не убрал и не смутился. Его обветренное лицо с перебитым носом оставалось спокойным.
— Дед начал, — сказал он ровно, глядя на дорогу впереди. — Отец продолжил. Мы с тобой закончим.
Я кивнул. Добавлять было нечего.
Мы ехали молча какое-то время. Колонна растянулась по дороге, и я слышал топот сотен ног по утрамбованной глине, позвякивание снаряжения, скрип колёс повозок. Привычные звуки армии на марше. Раньше я различал их ушами. Теперь я чувствовал их иначе.
Воинская связь проявлялась ненавязчиво, фоновым гулом, к которому я прислушивался весь день, стараясь понять границы нового дара.Императорская воля была мне хорошо знакома. Я владел ею в прежней жизни и вернул здесь, в муромском святилище. Голос командира, подчиняющий волю и придающий храбрость. Инструмент, освоенный до рефлекса.
Воинская связь была другой. В прежней жизни у меня не было ничего подобного. Она пришла из белорусского круга мегалитов, и я только начинал нащупывать её возможности.
Ощущение напоминало… Пожалуй, ближе всего подходило сравнение с собственным телом. Я не думаю о положении каждого пальца, чтобы поднять руку. Я просто знаю, где рука. Знаю, сжат кулак или раскрыт, устала мышца или полна сил. Так и с армией. Общий тонус подразделений был фоном, который не требовал усилий для восприятия. Мой корпус, шедший впереди, ощущался размеренной усталостью, приглушённой решимостью и тянущей болью от раненых, вплетённой в общий ритм. Белорусские ополченцы, замыкавшие колонну и державшие фланги, несли в себе иной оттенок: злую нетерпеливую энергию, которая подгоняла шаг, несмотря на натёртые ноги и тяжесть оружия. Они шли к Минску, как идут к должнику с накопившимся счётом, который пора было предъявить. Для моих бойцов это была кампания. Для белорусов — давняя месть, наконец получившая возможность исполниться.
Я попробовал сфокусироваться. Мысленно «потянул» за одну из нитей, направив внимание к гвардейцам Федота, шедшим в авангарде. Ощущение приблизилось, как участок карты, на который навёл увеличительное стекло. Я почувствовал их настроение плотнее, отчётливее. Собранность, привычная для опытных бойцов дисциплина, притупившаяся горечь потери семерых товарищей, которая ещё не переросла в скорбь, потому что некогда скорбеть. Кто-то среди них испытывал глухую боль в колене, и я ощущал этот отголосок, смутный, будто вспоминаешь чужой сон. Я не знал, кто именно хромает, не мог определить лицо или имя. Только направление, только общее состояние.
Затем я расширил восприятие обратно, и сотня гвардейцев снова растворилась в общем потоке. Голова слегка ныла от усилия. Сфокусированная «настройка» требовала концентрации, и если прислушиваться к каждому отряду по очереди, усталость накапливалась.
Я потянулся дальше. За пределы марширующей армии. На северо-восток, к гарнизонам, оставленным для обороны моих земель. И они отозвались. Тускло, приглушённо, словно через толстое стекло, но отозвались. Угрюм, Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Ровный, спокойный фон караульной рутины, без тревоги, без напряжения. Тысячи километров расстояния не обрывали связь, а лишь размывали её, превращая в далёкий, едва различимый гул. Этого хватало, чтобы знать главное: мои города живы и не атакованы.