Волков снял очки, протёр стёкла мятым носовым платком и водрузил их обратно на переносицу. Суворинцы его не беспокоили. Их методы были изучены, контрмеры отработаны, а статьи при ближайшем рассмотрении рассыпались от фактологических ошибок. Волков уже подготовил черновик разбора, вычленив четыре прямых противоречия в центральной статье. Любой грамотный читатель, потративший десять минут на проверку, обнаружил бы натяжки.
Беспокоила вторая волна. Она появилась позже, ближе к полудню, и шла по другим каналам. Не массовые публикации в открытых лентах, а точечные вбросы в закрытые сообщества костромской и ярославской аристократии. Частные переписки, анонимные сообщения, «утечки» от якобы осведомлённых источников. Тезис был один: «Платонов ушёл. Самое время действовать».
Волков перечитал перехваченные фрагменты, которые ему переслали сочувствующие знакомые из ярославских дворянских кругов. Тон разительно отличался от суворинской агитки. Ни грубого нажима, ни крикливых заголовков. Вкрадчивые формулировки, апелляция к сословной гордости, точный расчёт на тщеславие мелкопоместных бояр, которые ещё не смирились с потерей влияния после прихода Платонова. Автор знал аудиторию. Знал её слабости, обиды и амбиции. Писал не для толпы, а для конкретных людей, у которых хватило бы ресурсов и мотивации на саботаж.
Этот след Святослав пока не мог привязать к конкретному источнику. Денежный поток, в отличие от суворинского, терялся в цепочке подставных контор. Стилистика не совпадала ни с одним автором из его базы. Волков провёл три вечера, сравнивая обороты, ритм фраз, выбор слов с образцами текстов известных ему политтехнологов, и не нашёл совпадений. Заказчик привлёк кого-то нового или использовал посредника, о котором Святослав не знал.
Журналист снял трубку магофона и набрал номер Коршунова. Три длинных гудка, затем щелчок.
— Родион Трофимович, — Волков не стал тратить время на приветствия, — новая волна. Сегодня утром, одновременно, по всем каналам. У меня на столе двадцать три статьи и больше десятка вбросов в закрытые дворянские чаты Ярославля и Костромы.
— Знаю, — голос начальника разведки на том конце звучал хрипло, он явно тоже давно не спал. — Чую запах подгоревшей каши, Святослав Аркадьевич. Ярослава Фёдоровна в курсе, я доложил ей час назад. Тимур Ренатович тоже подтвердил. Прислал утром шифровку, сам зафиксировал похожие разговоры среди костромских бояр. Трое из тех, кого он на прошлой неделе поставил под наблюдение, активизировались одновременно.
— Два почерка, — продолжил Святослав, раскладывая перед собой распечатки. — Первый — суворинский, я его опознал, а вот второй куда чище, тоньше и опаснее. Работает по закрытым каналам, бьёт точечно по местной знати. Я пока не могу вычислить источник. Деньги уходят в подставные конторы, стилистика не совпадает ни с кем из моей базы.
— Хм, — Коршунов помолчал, и Волков слышал, как тот постукивает пальцами по столу, — значит, колода крапленая аж в двух местах. Суворин — дымовая завеса, а кто-то другой тихой сапой копает под наши опоры. Черкасский пишет то же самое, слово в слово: агитация в Костроме идёт через аристократов, которые при Щербатове жили припеваючи и до сих пор скулят по старым временам. Ему вбрасывают мысль, что без князя его ландграфская власть висит на соплях.