Святослав записал ключевые слова в блокнот, придерживая магофон плечом.
— Картина складывается, Родион Трофимович. Пока Прохор воюет в Белой Руси, его враги раскачивают тыл. Два фронта одновременно: массовая дискредитация для широкой публики и точечная работа с элитами для дестабилизации изнутри. Кто-то координирует оба направления или, как минимум, использует удобный момент.
— Координирует, — отрезал Коршунов. — Случайные совпадения так не работают. Кто-то ловко дирижировал.
— Мне нужно время, чтобы вычислить второй источник, — Волков перевёл взгляд на паутину из ниток и вырезок, покрывавшую стену. — Я сужаю круг, но пока недостаточно данных.
— Ярослава Фёдоровна уже распорядилась усилить наблюдение за всеми, кого мы ведём в Ярославле. Крылов подключил своих следаков к мониторингу почтовых каналов. А ты, Святослав Аркадьевич, подготовь мне к утру полную раскладку по обеим волнам: тексты, площадки, хронологию публикаций, всё, что нарыл по второму следу. Я покажу это княгине, пусть решает, стоит ли беспокоить Прохора Игнатьевича или обойдёмся своими силами.
Глава 3
Казарма третьего капитула пахла потом, железом и гарью, въевшейся в одежду. Ряды коек стояли вдоль стен, покрытых выщербленным камнем, и на большинстве из них спали рыцари, вернувшиеся вчера ночью через ворота Бастиона. Спали тяжело, некоторые стонали во сне. Сквозь узкие окна под потолком сочился предрассветный свет, смешиваясь с мягким свечением дежурных светокамней, вмурованных в косяки дверей.
Дитрих фон Ланцберг шёл по коридору неспешным шагом инспектирующего командира. Заглядывал в дверные проёмы, считал тела на койках, отмечал перевязанных и тех, кто лежал слишком неподвижно для спящего. Двадцать шесть рыцарей в этой секции. Четверо тяжёлых, один, вероятно, не доживёт до завтра.
Он свернул в галерею, соединявшую казарменный корпус со старой трапезной, и на несколько секунд остановился у окна, выходившего на внутренний двор. Плац, где он когда-то гонял молодых рекрутов, пустовал. Гигантский серебряный крест на фасаде штаб-квартиры тускло отблёскивал в сером утреннем свете. Двадцать девять лет назад десятилетний мальчик стоял на этом самом дворе, прижимая к груди холщовый мешок с двумя сменами белья и молитвенником, и смотрел на этот крест снизу вверх. Отец уже уехал, не оглянувшись. Барон Генрих фон Ланцберг, владелец солидного участка болотистой земли под Цесисом и ста двадцати душ арендаторов, считал, что сделал для сына лучшее, на что способен.
Другие мелкие бароны запихивали младших сыновей в Орден, потому что не могли их прокормить; Генрих отдал единственного наследника не из бедности, а потому что верил. Верил в доктрину, в чистоту магии, в превосходство духа над механизмом. Хотел, чтобы мальчик вырос настоящим мужчиной и дворянином, а не рабом бездушных устройств, клепающих подобие силы для безродных.
Маршал слегка повёл плечом, разминая затёкшую мышцу. Ненависти к отцу он не испытывал. Ненависть была неэффективной эмоцией, расходующей ресурсы без возврата. Генрих ошибался, как ошибается большинство людей, принимающих привычное за истинное. Мальчик вырос и пришёл к выводам, прямо противоположным отцовским. Не сразу. Первые пять лет в Ордене Дитрих был примерным послушником: быстрым, талантливым, усердным. Наставники отмечали магический дар и хвалили дисциплину. К пятнадцати годам он обошёл сверстников в боевой подготовке и получил клинок на два года раньше положенного.