— Щедрое предложение, — произнёс маршал. — Однако вы, конечно, понимаете, что я не могу его принять.
— Могли бы, — поправил я. — Вопрос в том, хотите ли.
— Вопрос в арифметике, Ваша Светлость, — фон Ланцберг опёрся обеими руками о зубец и наклонился вперёд, словно мы вели беседу за столом, а не через сто метров воздуха. — Наши стены стоят. Наш гарнизон готов защищаться. Экспедиционный корпус из Ливонии будет здесь через сутки с небольшим. Три тысячи свежих бойцов и магов с запасом Эссенции, готовых к драке. Вы взяли Смолевичскую крепость быстро, не спорю. Полевое сражение выиграли крайне убедительно. Гранд-Командора сразили, и за это я готов отдать вам должное как полководцу и магу. Всё это говорит мне, что вы опасный противник. Я его недооценивать не стану. Тем не менее штурм Бастиона и взятие пограничной крепости различаются примерно так же, как кузнечный молот и ювелирный пинцет. Вам не хватит времени, чтобы взять эти стены до подхода фон Штернберга. А после его подхода расклад станет совсем иным.
Каждое слово было взвешено. Ни бравады, ни фанатизма. Холодная логика человека, который считал варианты и верил в свои расчёты. Мне это было знакомо; я сам так думал. Разница состояла в том, что фон Ланцберг не видел моей армии изнутри. Недооценивал, на что способны гвардейцы Федота, не представлял возможностей моего дара при штурме укреплений, не учитывал артиллерию в тех объёмах, которые я привёз. Его арифметика основывалась на опыте Ордена, а опыт Ордена с моей армией был коротким и для Ордена плачевным.
Однако убеждать его в этом я не собирался. Не моё дело раскрывать козыри противнику.
— Ваш Гранд-Командор тоже считал, что арифметика на его стороне, — сказал я вместо этого. — Сражение у монастыря длилось меньше часа.
Фон Ланцберг принял удар, не дрогнув.
— Конрад был великим воином, — ответил он ровно. — Его ошибка состояла не в арифметике, а в выборе поля боя. Он вывел армию в открытое поле, где ваши пушки и тактика получили преимущество. Я эту ошибку повторять не намерен. За этими стенами ваши пушки сработают хуже.
Умный ответ. И честная оценка ошибки собственного предшественника, произнесённая без тени подобострастия или злорадства. Фон Ланцберг уважал Конрада, и это уважение слышалось в его голосе. Одновременно он ясно видел, где старик промахнулся, и не собирался повторять чужие просчёты. Конрад никогда бы не признал собственную тактику ошибочной. Он верил, что магия побеждает всегда, а поражение означает лишь недостаток веры. Маршал явно думал иначе.
— Вы анализируете бой у монастыря как тактик, а не как верующий, — заметил я. — Конрад на вашем месте сказал бы, что дух Ордена несокрушим и стены устоят молитвой.
Фон Ланцберг чуть сузил глаза. На долю секунды насмешливая маска дала трещину, и я уловил под ней нечто жёсткое, оценивающее. Маршал смотрел на меня так, будто я случайно тронул запертую дверь, за которой хранилось что-то важное.
— Гранд-командор верил, что сила Ордена в его чистоте, — ответил фон Ланцберг после короткой паузы. — Я верю, что сила Ордена в его людях. Живых людях, Платонов. Мёртвые правоту своих убеждений не доказывают.