Короткая фраза, произнесённая ровным тоном перед строем собственных рыцарей. Она прозвучала как забота командира о подчинённых, и дозорные за спиной маршала наверняка услышали именно это. Я услышал другое. Фон Ланцберг не сказал «сила Ордена в его вере», не сказал «в его доктрине», не сказал «в его миссии». Он сказал «в его людях». Для маршала организации, построенной на идеологии, это был примечательный выбор слов.
— Мне не нужна лишняя кровь, маршал, — сказал я, поймав его взгляд. — Ваша, моя, кого бы то ни было. Ваши люди дрались достойно. Каждый рыцарь, которого мы положили, стоил того, чтобы о нём помнили. Я предлагаю вам выйти с честью, сохранив жизни тех, кто ещё жив. Когда придёт следующий Гон, каждого рыцаря, который погибнет завтра у этих стен, будет недоставать на настоящей линии обороны.
Я произнёс это намеренно. Бездушные были общей угрозой, о которой помнил каждый, от князя до последнего крестьянина. Орден, при всём фанатизме, существовал в том же мире, что и все остальные. Гон не делит людей на ордена и княжества.
Фон Ланцберг не ответил сразу. Впервые за весь разговор что-то изменилось в его лице. Тень насмешки не ушла, но под ней мелькнуло нечто иное. Он смотрел на меня оценивающе, пристально, как человек, который привык просеивать каждое услышанное слово через десять фильтров и вдруг обнаружил, что фильтры не нужны.
— Вы интересный человек, князь, — произнёс он медленно. — Пришли с обученной армией и пушками, убили нашего лидера и разбили нашу армию. А теперь стоите перед нашими стенами и говорите мне о Бездушных. Любой другой князь на вашем месте говорил бы о контрибуции и условиях капитуляции.
— Я нелюбой , — ответил я. — И контрибуция мне не нужна. Мне нужен работающий Бастион, а не руины. И живые люди, которые умеют сражаться со злом, а не братские могилы, заполненные до краёв.
— Вы говорите так, будто вам действительно жаль наших людей, — произнёс он медленно.
— Мне жаль любого солдата, который гибнет из-за чужих необдуманных решений, — ответил я. — Это не мешает мне убивать их, когда они стоят у меня на пути.
Пауза длилась несколько секунд. Фон Ланцберг смотрел на меня молча, и я видел, как его разум отчаянно работает, перебирает, сопоставляет. Маршал привык к противникам определённого сорта: к белорусским партизанам, движимым местью, к ливонским политикам, торгующим влиянием, к орденским фанатикам, путающим веру с реальностью. Человек, который прилетел штурмовать его крепость и при этом говорил о сохранении Бастиона и рыцарских жизней как о ресурсе, а не о добыче, не укладывался в привычные категории.
— Работающий Бастион, — повторил фон Ланцберг, и в его голосе я уловил странную интонацию. Не враждебность. Скорее осторожный интерес, тут же спрятанный за привычной полуулыбкой. — Вы произносите это так, будто у вас есть план, что с ним делать.
— У меня есть план, что делать с каждым заводом, каждым цехом и каждой лабораторией за этими стенами, — сказал я прямо. — Они простаивают полвека. Это расточительство в рамках человечества, которое я намерен прекратить.