— Стало хуже, товарищ Сталин. Всё, о чём я тогда говорил, — подтвердилось. Но появилось кое-что новое. — Малиновский подался вперёд. — Я видел конкретные цифры. Из семи танков, с которыми я начинал операцию под Теруэлем, до конца дошли два. Не потому, что немцы — непобедимые. Потому что наши Т-26 горят от немецких тридцатисемимиллиметровок. Броня тонкая, вертикальная — снаряд входит как нож в масло.
— А немецкие танки?
— Тоже не лучше. Pz.I и Pz.II — лёгкие, с тонкой бронёй. Наши сорокапятки их бьют. Но немцы учатся быстро. Я видел новые машины — Pz.III, Pz.IV. Эти — серьёзнее. Броня толще, пушки мощнее.
— Что нужно, чтобы их бить?
— Новые танки, товарищ Сталин. С наклонной бронёй — чтобы снаряды рикошетили. С длинноствольной пушкой — чтобы пробивать их броню на дистанции. И — быстрые, манёвренные.
Сталин кивнул, сделал пометку в блокноте.
— Такой танк уже разрабатывается. Кошкин в Харькове. А-32, потом — А-34.
— Это хорошо, товарищ Сталин. Очень хорошо.
— Дальше. Что с авиацией?
— «Мессершмитты» — лучше наших И-16. Быстрее, выше, сильнее вооружены. Но главное — тактика. Немцы летают парами, атакуют с высоты, не ввязываются в «карусель». Ударил — ушёл — набрал высоту — снова ударил. Наши — по-старому, тройками, в плотном строю. Результат — сбивают как мишени.
— Это мне уже докладывали. Что ещё?
— Связь, товарищ Сталин. — Малиновский подался вперёд. — В январе я говорил — не хватает радиостанций. Теперь скажу точнее. Немцы воюют как единый организм. Танки, пехота, авиация — всё связано, всё координируется. Командир танковой роты вызывает авиаподдержку по радио — через пять минут прилетают «юнкерсы». Командир пехотного батальона видит прорыв — сообщает в штаб, через десять минут туда идут резервы. У них каждый танк — с рацией. Каждый самолёт. Каждый батальон.
— А у нас?
— У нас — флажки и посыльные. — Малиновский не смог скрыть горечь. — Командир танка видит противника — машет флажком ведомым. Которые его не видят, потому что пыль, дым, бой. Командир батальона хочет доложить обстановку — посылает связного, который едет два часа и может не доехать. Радиостанции есть, но мало. И ломаются постоянно.
— Сколько потерь из-за отсутствия связи?
Малиновский помедлил.
— Точно не скажу, товарищ Сталин. Но думаю — треть. Может, больше. Люди гибнут не потому, что враг сильнее. Гибнут, потому что не получили приказа. Или получили поздно. Или вообще не знали, что происходит вокруг.
Сталин молчал, курил. Лицо — непроницаемое. Думает? Злится? Не понять.
— Дальше, — сказал он наконец.
— Третья причина — командиры. — Малиновский понимал, что ступает на опасную территорию, но отступать было поздно. Да и в январе он уже говорил об этом — Сталин не арестовал, не разнёс. Может, стоит довести до конца. — В январе я говорил вам — система не учит думать. Теперь у меня есть конкретный пример. Альфамбра, седьмого февраля. Франкисты прорвали фронт кавалерией. Неожиданно, на рассвете. Что нужно было сделать? Перебросить резервы, закрыть брешь, контратаковать. Что сделали? Ничего. Командир дивизии ждал приказа из штаба армии. Штаб армии — из штаба фронта. Пока ждали — противник прошёл двадцать километров. Фронт рухнул.