— Может быть, — сказал Джим, встав рядом с пианино. Он рассеянно провел рукой по клавишам и извлек несколько басовых нот. Кругом было темно, и только лампа на пианино бросала сноп света на клавиши, по которым скользнули его пальцы.
— Джим, — сказал я. — Кто отдал приказ исчезнуть? Эта ситуация имеет какое-то отношение к Фионе?
Он неторопливо взял несколько аккордов, извлекая из инструмента нехитрую мелодию. Затем, подняв на меня глаза, сказал:
— Берни, пора бы тебе понять, что департамент отнюдь не озабочен твоим благополучием. В правилах игры нет никаких указаний, что мы должны обезопасить существование Бернарда Сэмсона.
— Я говорю о моей жене, Джим, — гневно взорвался я.
— Ну, а я не говорю о ней — ни с тобой и ни с кем иным. Теперь заткнись и убирайся отсюда. Отправляйся домой, выкинь все из головы и оставь меня разгребать дерьмо, что вы тут наворотили, или…
— Или что?
Возникла пауза. Я встретил его взгляд.
— Или мне придется упомянуть тебя в отчете. Тебе было сказано не входить в контакт с Дронтом, но ты ведь не мог оставить его в покое, не так ли, Берни? Тебе просто позарез необходимо всюду сунуть свой нос.
— Значит, тебя послал сюда Сайлес Гонт?
Он извлек еще один минорный аккорд.
— Если я говорю тебе — уноси ноги, — то не возникай. — Он закрыл пианино. — Ты сможешь вести машину?
Я допил остаток виски и встал. Меня все еще колотило.
— О'кей, Джим, — сказал я.
— Только в память о добром старом времени я дам тебе возможность остаться в стороне. Помни об этом. Но если кто-либо — я подчеркиваю: кто-либо — заинтересуется, то ты оттуда направился прямо домой. — Не спуская с меня глаз, он в первый раз улыбнулся, но не вложил в улыбку никакого живого чувства. — И не упоминай обо мне. — Я было подумал, что он протянет мне руку, но Джим отвернулся и потрогал безжизненное тело Дронта носком ботинка.
— Давай, Дронт, — сказал он. — Драка закончилась.
Глава 21
— Отправляйся в тюрьму! — Этого надо было ждать. В любой игре, построенной на удаче, могла представиться такая возможность.
В этот воскресный день, когда мы сидели и играли в «монополию», мне пришло в голову, что сомнения и отговорки, с которыми мое поколение относилось к капитализму, достались нам в наследство от родителей, испытавших потери и унижение. Билли и Салли не будут испытывать таких терзаний: для них «монополия» — всего лишь игра, в которой семейные разговоры, воспоминания, истории и шуточки («Официант, официант, да эта же утка по-пекински резиновая». Официант: «Приятного аппетита, сэр») всплывают из-за случайных бросков костяшек.
— Отправляйся в тюрьму, прямо в тюрьму! Ты пропускаешь ход. И теряешь двести фунтов.
— Ну, хорошо.
Я сидел в окружении своей семьи, состоящей из троих детей, ибо при виде Глории рядом с моими ребятами понимал, что, в сущности, она подросший ребенок, такой же, как они, ибо и ей были свойственны внезапные смены настроения. Нормальное явление для детей. Я не сводил с нее глаз все это воскресенье. В воздухе уже веяло весной, на синем небе сияло солнце, и мы сидели в старой оранжерее, которая более, чем что-либо другое, вызывала у Глории желание жить на Балаклава-роуд. Горшки с цветами и другими растениями, купленные в местном ботаническом центре, занимали все полки, производя впечатление пышного зеленого цветения, а добиться этого было для Глории самым главным.