За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.
Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:
— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.
— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.
— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.
— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.
— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?
— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.
Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.
В дальнем конце автостоянки размещался заброшенный сарай, в котором ржавел остов древней машины, давно не знавшей прикосновения человеческих рук. Мы пристроились рядом с новеньким фургоном «пежо» и грузовиком, на бортах которого виднелась реклама мясной лавки в Вальбонне. Большая надпись на щите гласила, что владельцы машин оставляют их на свой страх и риск, а еще одна стрелка указывала местонахождение пустого бассейна, до половины окрашенного в небесно-голубой цвет.
Но внутри все выглядело куда лучше. Обеденный зал был чистым и даже в некотором роде элегантным; столы покрыты накрахмаленными скатертями, на которых блестели приборы. Тут же был большой камин с уложенными в нем поленьями.
Глория сразу же поднялась наверх принять душ и переодеться, а я пристроился около камина, чтобы согреть руки у огня и отдать должное рюмке арманьяка, который, по словам бармена, тут особенно хорош. Глория не любила алкоголь: она предпочитала апельсиновый сок, йогурт или даже «Севен-Ап». Еще одно доказательство пропасти между поколениями, которую я чувствовал. Положившись на мнение бармена, я решил отнести вторую рюмку арманьяка в наш номер, где Глория уже заканчивала приводить себя в порядок.
— Есть горячая вода, — с удовольствием сообщила она мне из ванной комнаты. Моя подруга нагишом вошла в комнату и сказала: — Прими душ, дорогой. Ты сразу приободришься.