— Речь идет о женской линии наследования, — объяснила она, стараясь подцепить вилкой кусочек корнишона, который все не давался ей. — Моя мать была еврейка, Бадди тоже. Но он никак не может это усвоить.
— Вероятно, — осмелился предположить я, — ему нелегко с тещей по фамилии О'Раффети.
Она посмотрела на меня, и на ее лице появилось то же серьезное выражение, которое я заметил еще в бассейне. Глаза отливали льдистым блеском.
— Может, так и есть, — признала она. — Скорее всего. Если вы заметили, я не отличаюсь фанатизмом. Кошер мы не едим. Это просто невозможно, когда на кухне мексиканские повара.
— А где сейчас ваш внук?
— Во Флориде. На прошлой неделе Бадди сидел за ленчем с частным детективом. И я опасаюсь, что он планирует куда-то увезти ребенка.
— Похитить его?
— Бадди бывает слишком эмоционален.
— Но он же юрист.
— Даже юристам свойственны эмоции, — энергично возразила она, демонстрируя, что и ей это свойство не чуждо. Когда звуки, производимые джипом Бадди, стихли, она вернулась к теме, что значит чувствовать себя уроженкой Европы. — Я родилась в Берлине, — сообщила она мне. — И у меня там остались родственники. Может, когда-нибудь попробую разыскать их. Но порой я спрашиваю себя: кому нужна куча родственников? — Она вертела в руках пачку «Мальборо» и золотую зажигалку, словно борясь с искушением.
— Вы прибыли в Америку еще ребенком?
Она кивнула.
— И совершенно забыла язык. Несколько лет назад я стала брать уроки немецкого, но так и не смогла с ним справиться. Все эти утомительные спряжения глаголов… — Она засмеялась. — Еще вина?
— Благодарю вас.
Она вынула бутылку из ведерка.
— Его делает мой приятель, который живет неподалеку. Шабли у него просто великолепно, розовое неплохо — восхитительный цвет, но красное не дотягивает до уровня, так что я предпочитаю французские красные вина. — Она налила остатки вина мне в стакан. Все белые вина она называлашабли, как было принято в Калифорнии.
— А вы, миссис О'Раффети? — сказал я. Она ни разу не дала понять, что можно ее называть по имени, и я заметил, что даже зять обращается к ней соблюдая формальности, что говорило о том, как ей нравится быть миссис О'Раффети. Я понимал — она заплатила более чем достаточно за эту привилегию.
— Я могу себе позволить только полстакана. Вы же знаете, шабли — сильное мочегонное.
— Нет, этого я не знал.
Ее пальцы, касавшиеся мокрой поверхности бутылки, стали влажными. Прежде чем снова взять пачку сигарет, она торопливо вытерла руки о розовое полотенце.
— С вами легко разговаривать, — прищурясь, сказала она, словно этим можно было объяснить мое присутствие здесь. — Вам кто-нибудь говорил об этом? Быть хорошим слушателем — это дар свыше. Вы внимательны, но не проявляете излишнего любопытства, думаю, секрет именно в этом.
— Возможно, так оно и есть, — сказал я.
— Вы не можете себе представить, как был рад Брет, узнав, что вы на самом деле приедете.
— Я предвкушаю встречу с ним.
— Сейчас он как раз у психотерапевта. Стоит пропустить только одну встречу — и откатываешься на неделю: так говорит врач, и он прав. Я-то знаю. Всю жизнь сама страдала от выпадения межпозвоночных дисков. — Она притронулась к спине, как бы припоминая мучившие ее боли.