— Но… сон… — тихо произнёс он, будто цепляясь за последнюю возможность доказать самому себе, что всё происходящее имело смысл.
— Сон — это просто сон, — отрезал Феоктист.
Жрец даже не дал ему договорить, и в его голосе на этот раз прозвучала лёгкая усталость, будто подобные беседы были для него делом привычным.
— Продолжение ваших ежедневных переживаний. Ничего более.
Слова его повисли в воздухе. И на этот раз тишина стала ещё плотнее.
Я сидел, внимательно наблюдая за происходящим, не вмешиваясь и не пытаясь как-то смягчить ход разговора. Феоктист действовал именно так, как я и рассчитывал. Спокойно, методично, без лишнего нажима, но с той точной дозой настойчивости, которая постепенно размывает даже самые крепкие убеждения. Он не спорил с Губовым напрямую, не опровергал его слова резко, а будто аккуратно подменял основу, на которой те держались, оставляя собеседника самому догадываться, что что-то пошло не так.
— Послушайте, Роман Победович, — продолжил священник уже мягче.
Он чуть подался вперёд, голос его стал почти участливым, словно теперь перед ним сидел не восторженный новоявленный проповедник, а человек, нуждающийся в поддержке.
— Я понимаю ваше искреннее желание служить Всевышнему. Это похвально, — он осенил себя священным знаком. — Но нужно отличать истинное знамение от… — Феоктист чуть замедлился, подбирая выражение с той самой аккуратной деликатностью, за которой легко угадывалась холодная точность, — от последствий нервного потрясения.
Роман Победович сжал губы. Он смотрел на жреца уже иначе: не с прежним восторгом, а с нарастающей тревогой.
— Вы говорите, что я сошёл с ума, — тихо произнёс он.
В голосе его прозвучала обида. Та самая, которая появляется, когда человек ещё не готов отказаться от своей правоты, но уже чувствует, как она начинает трещать.
Феоктист неспешно покачал головой.
— Нет. Я говорю, что вы пережили серьёзные испытания, — он произнес это мягко, почти заботливо, но в его словах не было сомнения. — И ваш разум пытается осмыслить произошедшее доступными ему методами.
Феоктист чуть склонил голову, внимательно наблюдая за Губовым.
— Вы верующий человек. И интерпретируете происходящее через призму веры, — Он сделал короткую паузу и добавил уже тише, — Это естественно.
И в этом спокойствии было куда больше влияния, чем в любом споре.
Он наклонился вперёд, чуть опершись ладонями о стол, и голос его стал ощутимо весомее.
— Но поверьте мне… — произнёс Феоктист, глядя прямо на Губова. — Никакого сверх… старшего народа не существует.
Он сделал едва заметную паузу, будто намеренно поправил себя, позволяя слову прозвучать именно так, как нужно.
— Есть только леса, звери, птицы. Всё остальное ваше воображение придумало под влиянием переживаний.
Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово ложилось точно, как выверенный удар.
— И если вы будете про это всем рассказывать… — продолжил он мягче, — вас вполне могут упрятать в дом скудоумия.
Феоктист чуть склонил голову, наблюдая за реакцией.
— Представляете, какой позор упадёт на вашу семью?