Он говорил всё тише, но с возрастающей убеждённостью.
— И я читал им проповеди. И они слушали… внимали…
Губов открыл глаза и с надеждой уставился на Феоктиста.
— Это ли не знак, мастер-старший жрец? — спросил он, почти благоговейно. — Знак свыше!
Хозяин кабинета молчал. Просто смотрел на Губова внимательно, чуть склонив голову. Взгляд его оставался спокойным, но в нём уже читалась мягкая ирония, которой жрец, похоже, умел пользоваться куда точнее, чем словами. И, что было особенно заметно, хозяин кабинета никуда не спешил с ответом.
Феоктист молча слушал, сцепив сложенные на столе ладони. Он не перебивал, не уточнял, лишь едва заметно кивал, будто отмечал для себя отдельные особенно выразительные обороты речи. Со стороны могло показаться, что он внимателен и сосредоточен исключительно на словах Губова. Но в этом спокойствии чувствовалось нечто большее — привычка выжидать, давая собеседнику самому дойти до нужной точки.
Когда Роман Победович, наконец, замолчал, жрец чуть склонил голову и медленно произнёс:
— И вы хотите… — он сделал короткую паузу, словно подбирая наиболее точное слово, — проповедовать, как вы говорите… старшему народу?
Он произнёс это ровно, без нажима, но с мягкой интонацией, за которой пряталась едва уловимая ирония. Будто не сомневался, каким будет ответ, но всё же решил услышать его вслух.
Губов не заставил себя ждать. Он вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули по полу, и выпрямился во весь рост, прижимая книгу к груди с тем пылом, с каким обычно держат знамя.
— Это моя миссия! — выпалил он. — Я должен нести слово Всевышнего!
В голосе его звучала такая уверенность, что на мгновение могло показаться, будто перед нами действительно человек, избранный для великого дела, а не вчерашний столичный чиновник, слегка потерявший почву под ногами.
Феоктист поднял руку. Жест был мягким, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая спокойная власть, что Губов замер на полуслове.
— Присядьте, Роман Победович, — мягко произнёс жрец. — Присядьте.
Он даже не повысил голос, но возражать ему не пришло бы в голову никому.
Губов на секунду замялся, словно ему не хотелось отказываться от своего порыва, но затем всё же кивнул и неохотно опустился обратно в кресло. Он сел прямо, чуть напряжённо, будто был готов вскочить снова в любую минуту, если разговор примет нужный оборот.
Феоктист же, наоборот, поднялся. Неторопливо прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и остановился у окна. Некоторое время он молча смотрел вниз, на город, раскинувшийся под храмом, словно пытался найти в этой привычной картине ответ на услышанное.
И лишь потом слегка повернул голову, давая понять, что разговор ещё только начинается.
— Скажите мне, — негромко произнёс он, не оборачиваясь, — про какой именно старший народ вы говорите?
Жрец по-прежнему смотрел в окно, будто вопрос этот был задан не столько Губову, сколько самому себе. Голос его звучал спокойно, почти рассеянно, но в этой мягкости чувствовалась намеренная точность.
— Как… как про какой? — растерянно произнёс Губов.