— Роман Победович, — начал Морозов тихим, вкрадчивым голосом, который я уже научился распознавать как предвестник бури, — вы хоть поняли, что любой из старшего народа, услышав подобное предложение…
— Возрадуется! — перебил его Губов. — Ведь любая душа жаждет спасения, даже если сама того не осознаёт!
— … разорвёт вас на кусочки размером с горошину, — невозмутимо закончил воевода. — А потом скормит эти остатки птичкам. Причём сделает это творчески и с выдумкой.
Губов на мгновение застыл, но быстро оправился:
— Мученичество — почётный путь истинно верующего! — гордо ответил он, наставительно подняв к потолку указательный палец.
— Мученичество — это когда вы страдаете за веру, — терпеливо объяснил Морозов, — а не тогда, когда вы сами лезете к лешему с проповедью, и он, вполне резонно, превращает вас в удобрение для деревьев.
— Владимир Васильевич прав, — поспешно вмешался я, чувствуя, что ситуация резко выходит из-под контроля. — Роман Победович, возможно, стоит… отложить эту идею? Хотя бы на некоторое время?
— Промедление смерти подобно! — парировал Губов с таким жаром, что я невольно отшатнулся. — Нельзя медлить ни секунду, когда идёт речь о спасении душ! Множество душ!
— Прямо идет о спасении вашего бренного тела от превращения в лесной компост, — буркнул Морозов.
Вера Романовна деликатно кашлянула:
— Может быть, — осторожно предложила она, — начать с чего-то… менее амбициозного? Например, попробовать проповедовать людям в городе?
— Люди уже знают о Всевышнем! — отмахнулся Губов. — Моя миссия — нести свет туда, где тьма! К тем, кто ещё не познал истинное значение!
— К тем, кто вас за это сожрёт. В прямом смысле этого слова, — мрачно уточнил воевода.
— Или хуже, — добавил я. — Обратят в свою веру.
— Меня нельзя отвратить от истинной цели… — начал было Роман Победович, но воевода его перебил:
— Это пока вы человек. А вполне может стать, что человеком вы будете только наполовину. Или совсем потеряете людской облик.
Губов замер, и впервые в его горящем взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнения:
— Вы… вы думаете, они настолько жестоки? — пробормотал он.
— Роман Победович, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза, — вы же сами видели, что с вами сделали за одно неосторожное слово. Представьте себе, что будет, если вы придёте к настоящему лешму и начнёте представление ему о Всевышнем и необходимости покаяния?
Губов побледнел. Кажется, память о встрече в лесу всё ещё была достаточно свежа.
— Но… но ведь должен же быть какой-то способ, — пробормотал он, и голос его заметно утром прежний фанатичный запал. — Какой-то путь к их сердцам и заблудшим душам…
— Есть, — объяснил Морозов. — Называется «держаться от них подальше и не лезть со своими идеями».
— Но тогда… тогда как же моя миссия? — растерянно спросил Губов, опускаясь обратно на стул.
Воодушевление стекало с него, как вода с промокшей одежды, оставив лишь потерянного человека в чужой вязаной кофте.
— Роман Победович, — мягко произнесла Марина, впервые вступая в разговор, — возможно, ваша миссия в чём-то другом? Не обязательно проповедовать. Можно просто… жить по вере. Быть живым примером остальным.