Мы с Морозовым остались на месте. Воевода хмыкнул и неспешно наклонился, поднимая оставленную на камнях книгу. Перевернул её, взглянул на обложку и с явным удовольствием продемонстрировал мне.
— Вот вам и ответ, — сказал он с усмешкой.
Я взглянул на книгу.
— Каким бы талантливым ни был наш Феоктист, — продолжил Морозов, чуть прищурившись, — а сам Губов хочет верить в сказки.
Он постучал пальцем по обложке.
— Даже если они страшные.
Я усмехнулся, наблюдая за происходящим чуть поодаль. Роман Победович уже догнал пса. Тот, похоже, решил, что игра удалась, и попытался ускользнуть, но Губов оказался настойчивее, чем можно было ожидать. Он ухватил книгу, вырвал её из пасти животного и отступил на шаг, тяжело дыша.
Пёс остановился рядом, явно довольный собой. Сел на брусчатку и с любопытством уставился на человека, будто ждал продолжения игры. Губов же крепко сжимал в руках ту самую книгу, которую читал накануне.
И, судя по тому, как он прижал её к груди, верил в неё по-прежнему куда больше, чем следовало.
Я возвёл глаза к небу и, тяжело вздохнув, произнёс с неподдельной мукой:
— За что? Вот за что нам всё это?
Морозов же, наоборот, даже не попытался скрыть удовольствия.
— А я, признаться, рад, — выдал он, наблюдая за происходящим с интересом, с каким обычно смотрят на удачно разыгранную сцену. — Всё же здорово, что у Губова есть характер.
Владимир Васильевич кивнул в сторону столичного гостя, который в этот момент пытался одновременно отдышаться и привести себя в порядок.
— Значит, он не безнадёжен, — продолжил воевода. — Значит…
— Плохая собака! — воскликнул Роман Победович, принявшись воспитывать виновницу происшествия.
Он стоял перед псом, грозил ему пальцем и старался придать своему голосу строгость, но выходило это не особенно убедительно.
— Нельзя так! Это… это чужие вещи! Портить их неправильно.
Пёс наклонил голову набок и смотрел на него с таким вниманием, будто действительно пытался понять, где именно допустил ошибку. Я покосился на эту сцену и невольно покачал головой.
Мне подумалось, что размахивать руками перед бездомным животным — идея, мягко говоря, сомнительная. Особенно в наших краях, где любая живность может оказаться вовсе не безобидным зверьком.
Но собака, к моему удивлению, была на редкость совестливой. Она тихо тявкнула, поджала хвост и, словно признавая свою вину. И, опустив голову, направилась прочь, не пытаясь больше ни играть, ни спорить. Я проводил её взглядом. И на мгновение мне показалось, что её хвост изменился. Он будто стал чуть темнее, вытянулся, и на нём мелькнул странный зеленоватый отблеск, словно шерсть на секунду превратилась в чешую.
Я моргнул. Видение рассеялось. По дорожке уже бежал обычный лохматый пёс, ничем не отличающийся от сотни таких же. Я медленно выдохнул.
И, не говоря ни слова, снова перевёл взгляд на Губова, который продолжал прижимать к груди книгу, будто именно она сейчас была единственной опорой в этом странном, слишком живом мире.
Губов вернулся к нам с видом победителя. Шёл он уже ровнее, увереннее, прижимая к груди отвоёванную книгу так, будто только что спас не переплёт с пожелтевшими страницами, а что-то куда более ценное.