Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония — оба мы знали Дики.
— Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, — сказал он. — Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?
— Да. И с удовольствием, Фрэнк.
День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:
— Добро пожаловать домой, Бернард.
Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, — еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, — был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.
Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.
— Как ты себя тут чувствуешь? — спросил он.
— Великолепно, Фрэнк, — ответил я.
— Не хочешь ли предварительно выпить?
— Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.
— Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. — Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. — Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.
— Зато вкусно, — сказал я.
Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.
Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали — оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:
— Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?
— Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, — уточнил я.
— Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, — сказал он. — Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. — Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.
— В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, — сказал я.