— Нет.
— Она там, со штатским. — Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. — Бедный Эрик, — хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением выйти за него замуж та нанесла семейству удар. Старуха никак не могла понять — история вынесла решение в пользу Эрика Хенниха.
Я положил снимок на стол, между другими фотографиями.
— Просто личные бумаги, — повторила она. — Вещи, которые не имеют значения ни для кого, кроме меня.
Точно в час дня ее дочь пригласила нас к ленчу, сервированному в маленькой обеденной комнате, выходящей окнами на задний двор. Старая женщина передвигалась медленно, но без посторонней помощи. Все время, что мы провели за столом, она продолжала говорить. Речь шла только о Берлине.
— Я совсем не знаю Берлина, — призналась Ингрид, — но для матери нет другого такого города в мире.
Этого было достаточно, чтобы та начала вспоминать о счастливой жизни до войны. Временами старая женщина настолько увлекалась повествованием, что, казалось, забывала о нашем присутствии. Похоже, что она разговаривала не с нами, а с другими людьми: «…и ты должен помнить ту бурду, которую любил пить Фриц…» или «…за тем столиком, который мы с Паули всегда резервировали у „Кёнигин“ на Ку-Дамм…». В середине повествования о гала-приеме, который ей довелось посетить в 1938 году, она обратилась к Ингрид:
— Как называлось то место, где Геринг давал свои потрясающие балы?
— «Хаус дер Флигер», — ответила Ингрид. Должно быть, у меня был весьма удивленный вид, потому что она объяснила: — Все эти мамины истории я давно знаю наизусть, герр Сэмсон.
После ленча фрау Винтер сникла.
— Мама устала, — сказала Ингрид. — Я думаю, ей надо немного поспать.
— Конечно. Могу ли я помочь вам?
— Мама предпочитает передвигаться сама. И мне кажется, она еще в полном порядке. — Я подождал, пока Ингрид проводила мать в ее комнату. До появления Глории, которая должна была подхватить меня, оставалось около четверти часа, и Ингрид предложила мне составить ей компанию, выпив на кухне кофе, который она только что приготовила для себя. Я согласился.
Ингрид Винтер — восхитительная женщина — решительно отмахнулась от моих намеков на то, что главное сейчас — определить долю, которая ей причитается за дом.
— Когда мама умрет и умрет тетя Лизл, — сказала она, не прибегая к обычным эвфемизмам для обозначения смерти, — у меня не будет никакой необходимости в берлинском доме.
— Вы предпочитаете Францию? — спросил я.
Прежде чем ответить, она несколько мгновений смотрела на меня.
— Маме нравится здешний климат. — Она ничем не дала понять, нравится он ей самой или нет.
— Как и многим тут, — заметил я.
Она подлила мне еще кофе и сказала:
— Вам не стоит обращать слишком большое внимание на то, что говорит мама.
— Если учесть ее возраст, то можно сказать, она просто удивительная пожилая женщина.
— Может, это и правда, но и хлопот с ней хватает: старые люди часто впадают в беспокойство. В этом смысле они как дети.
— Понимаю, — сказал я, предполагая, однако, услышать, что она имеет в виду.