Он старательно осенил себя защитным знаком Высшего, сделав это чуть медленнее и аккуратнее, чем обычно, словно боялся ошибиться. Затем крепче прижал к груди свою книгу, как единственную опору, и, не оглядываясь, направился к входу. Шёл он уверенно. Слишком уверенно для человека, который ещё вчера едва понимал, во что именно ввязался.
— Если хотите, можете подождать нас в машине, — предложил я воеводе, кивнув в сторону припаркованного автомобиля.
Морозов не ответил сразу. Он постоял несколько мгновений, глядя на ступени храма и на фигуру Губова, который уже поднимался наверх с видом человека, твёрдо решившего изменить мир или, по крайней мере, свою собственную судьбу.
Воевода чуть прищурился, будто прикидывал что-то в уме, а затем покачал головой.
— Простите, Николай Арсентьевич, но я не могу пропустить такое представление, — сказал он с едва заметной усмешкой. — И не просите.
Он перевёл взгляд на двери храма и добавил уже с явным интересом:
— Северск иногда кажется скучным размеренным городом. И сюда не каждый день приезжает такой балаган.
Я невольно улыбнулся.
— Прекрасно вас понимаю. Ну, тогда идемте.
Мы двинулись к крыльцу и нагнали Губова уже на середине лестницы. Роман Победович шёл чуть быстрее, чем обычно, и держался так прямо, словно каждая ступень приближала его к чему-то очень важному и неизбежному. Что обязательно вот-вот разделит его жизнь на «до» и «после».
Вместе мы подошли к массивным дверям храма. У самого входа Роман Победович остановился. На мгновение замер, глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, затем снова осенил себя защитным знаком. Его пальцы дрогнули лишь едва заметно, но в этом жесте было больше решимости, чем сомнения.
Не оглядываясь на нас, он потянул на себя тяжёлую створку.
Дверь поддалась не сразу. Сначала она лишь тихо скрипнула, будто не спешила впускать нас внутрь. А затем медленно, с тяжёлым, протяжным звуком начала открываться, пропуская нас в полутьму храма.
Просторный холл был пуст. Просторное помещение встретило нас прохладой и тихим, почти осязаемым покоем. Свет падал сверху мягко, рассеянно, отражаясь от светлых стен. Всё здесь выглядело размеренно, будто время в этом месте текло иначе, не спеша подстраиваться под суету города.
За стойкой скучал молодой послушник в серой рясе. Парень лениво перебирал какие-то бумаги и, кажется, мыслями был далеко отсюда. Но стоило нам переступить порог, а за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась входная дверь, как выражение его лица мгновенно изменилось. Скука исчезла, словно её и не было, а на губах появилась аккуратная, выверенная улыбка — та самая, которой встречают каждого важного посетителя.
— Мир вам, — поздоровался он, выпрямляясь и слегка склонив голову. — Чем могу помочь?
— Мастер Феоктист у себя? — уточнил я, подходя к стойке. — Нам очень хотелось бы с ним побеседовать. По одному очень важному делу.
Послушник внимательно посмотрел на нас. Взгляд паренька скользнул по Морозову, задержался на мне, а затем чуть дольше остановился на Губове. В этом коротком замедлении чувствовалось явное неподдельное любопытство.