— Сейчас узнаю, — произнёс он после паузы. — Подождите, пожалуйста.
Он снял трубку со стоявшего на стойке стационарного телефона и принялся крутить диск, набирая внутренний номер. Пальцы его двигались быстро и уверенно, словно он делал это уже сотни раз.
Мы отошли от стойки, чтобы ему не мешать. Роман Победович же будто и вовсе забыл о нашем присутствии. Он остановился чуть поодаль и с явным благоговением оглянулся по сторонам. Взгляд его медленно скользил по росписям на стенах, задерживался на статуях, на узорах, на тонкой работе мастеров, чьи имена давно уже стерлись из памяти.
Он смотрел на всё это с таким вниманием, словно пытался не просто разглядеть, а понять. И, возможно, найти ответы на свои вопросы.
— Какое намоленное место, — тихо произнёс он, почти шёпотом, будто боялся нарушить царящую здесь тишину. — Чувствуете? Здесь живёт какая-то особая, необъяснимая благодать.
Губов стоял неподвижно, чуть запрокинув голову, и смотрел на росписи так, словно видел в них не просто краску и линии, а нечто большее, скрытое за внешней простотой.
— Так и есть, — подтвердил Морозов.
Воевода сказал это спокойно, без лишнего благоговения, но с уверенностью человека, который знает цену подобным местам и не нуждается в лишних словах. Он чуть повернул голову, словно собирался добавить что-то ещё. Возможно, более приземлённое, возможно, куда менее возвышенное. Но в этот момент послушник уже закончил разговор. Аккуратно положил трубку на рычаги и, выпрямившись, обратился к нам:
— Отец Феоктист примет вас. Прошу, следуйте за мной.
Голос его прозвучал чуть тише прежнего, словно и он сам не хотел лишний раз нарушать покой этого святого, намоленного места.
Послушник вышел из-за стойки и направился к лестнице. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, как и подобало человеку, который большую часть времени проводит в таких стенах. Мы последовали за ним.
Каменные ступени лестницы встретили нас глухим эхом шагов, и с каждым пройденным пролётом ощущение того, что мы приближаемся к чему-то важному, становилось всё явственнее.
— Вы только не особо напирайте, Роман Победович, — начал наставлять гостя Морозов, поднимаясь по лестнице рядом с ним. — Мастер Феоктист должен сам понять ваш высокий замысел. Так сказать, оценить и прочувствовать.
Воевода говорил спокойно, почти доброжелательно, но в голосе его сквозила осторожная насмешка, которую легко было не заметить, если не знать Владимира Васильевича достаточно хорошо.
Губов кивнул с полной серьёзностью.
— Понимаю вас, — ответил он уверенно. — И поэтому не спал половину ночи. Репетировал речь.
Он произнёс это с таким достоинством, будто речь шла о важнейшем государственном выступлении, от которого зависит судьба не только его самого, но и всего Северска.
Я покосился на него, пытаясь представить, как именно выглядела эта ночная репетиция, и невольно подавил улыбку.
— Это похвально, — с лёгкой иронией одобрил воевода.
Он даже похлопал Губова по плечу, словно искренне поддерживал его начинание.
— Вы главное, почаще упоминайте Всевышнего, — добавил он уже чуть тише. — Жрецы такое очень высоко ценят.