— Если вы думаете, что я стал скудоумным, — с достоинством произнёс гость, выпрямляясь на стуле, — то смею вас уверить: умом я не тронулся.
Он приосанился, будто снова на мгновение вспомнил, кем привык быть.
— Я знаю, кто я есть. Вот только… — он запнулся и заметно напрягся, — теперь я понял, что в этом мире есть ещё много всякого, что не особо понятно простому человеку.
Последние слова он произнёс тихо. Не с испугом, а скорее с осторожным уважением к тому, что раньше казалось невозможным.
— Я не хотел вас оскорбить, — примирительно произнёс воевода, слегка наклонив голову. — Прошу прощения, если мои слова…
— Мне не на что обижаться, — неожиданно твёрдо сказал Роман Победович.
Он расправил плечи, словно собирался выступать перед целым залом. В глазах его появилась странная решимость.
— Вы можете считать меня кем угодно, — продолжил он ровно. — Но я буду собой.
— И что это значит? — Соколова прищурилась
— Я начну новую жизнь, — убеждённо заявил Губов. — Я стану тем, кем должен быть.
Он сделал короткую паузу, будто собираясь с духом для последнего шага.
— Я обращусь к Всевышнему и стану его верным слугой.
В комнате на мгновение повисла тишина. Такая, в которой каждый успел представить последствия этого заявления.
— Докатились… — тихо выдохнул Морозов и потер лоб, будто внезапно почувствовал приближение головной боли. — Надо спрятать вилы.
— А у нас есть факелы? — машинально уточнил я, надеясь, что до фанатичной охоты на нечисть наш новообращённый энтузиаст всё же не дойдёт.
Воевода покосился на меня с тем выражением лица, которое обычно означает: «Не подсказывайте ему новых идей».
— Я уверен, что местный Синод знает о старшем народе, — продолжил Губов, будто его уже невозможно было остановить, пока мысль не будет высказана до конца. — Мне надо встретиться с его главой. Узнать, как представители Всевышнего относятся к чудесам. Как с ними содействуют.
Он говорил серьёзно, почти торжественно, как человек, который наконец нашёл для себя направление и теперь шагал к нему без оглядки.
— Для этого не обязательно встречаться с Феоктистом… — мягко попытался возразить я.
Но Губов лишь покачал головой.
— Это всенепременно надо сделать, — твёрдо заявил он. — Мне это нужно.
Он произнёс эти слова так, словно уже стоял на пороге храма и собирался постучать в двери.
— И зачем же? — тихо спросила Марина.
Она смотрела на него внимательно, почти испытующе.
Роман на мгновение замялся. Затем выпрямился ещё сильнее и, чуть приподняв подбородок, объявил:
— Чтобы выяснить, как мне обойти данную мной в момент слабости клятву.
Он сказал это так серьёзно, будто речь шла о тяжёлой духовной дилемме, а не о юридической ловкости, к которой столичные люди прибегают чаще, чем к молитве.
В комнате снова повисла тишина. И на этот раз она была уже не настороженной, а скорее растерянной.
— Зачем? — Морозов буквально подавился словом и откашлялся так, будто случайно вдохнул слишком горячий воздух.
— Чтобы остаться в Северске, это ведь очевидно, — спокойно пояснил Губов. — Если я буду пребывать под властью сказанных мной слов, то не смогу жить здесь.