Пар поднимался тонкими струйками, наполняя столовую терпким запахом мяты и каких-то лесных трав, которые лесовики умели собирать в таких местах, о которых лучше было лишний раз не спрашивать.
— Вы беспокоитесь о Ладе? — умилилась Марина, с интересом наблюдая за стариком.
— Скорее о Гавриле, — невозмутимо предположил Морозов.
Он произнёс это так спокойно, что Марина на мгновение растерялась, а затем тихо рассмеялась.
Никифор покачал головой, словно подобные разговоры были для него делом привычным. Впрочем, по лёгкому прищуру в его глазах было ясно: он тоже не сомневается, что у нашего столичного натуралиста впереди ещё немало испытаний и далеко не все из них будут связаны с дровами.
— Что мне до Гаврилы? Он в любой момент может сбежать в свою столицу, — продолжил старик. — А вот Ладушка тут останется.
Никифор поставил на стол последнюю чашку и на мгновение замолчал, глядя в окно, будто пытался разглядеть там что-то, скрытое от остальных.
— Может, её людская часть души и вынесет такое испытание, — продолжил он уже тише. — Но вторая половина будет бесконечно страдать. И это может изменить девицу… сделать её тёмной.
От этих слов воздух в комнате будто потяжелел. Марина перестала вертеть ложку в чашке, Вера Романовна чуть нахмурилась, а я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звуку за окнами.
— Тогда нам всем может стать худо, — кивнул воевода.
Он сказал это без тени шутки, потому как речь шла о вполне реальной опасности. Но почти сразу добавил, уже мягче:
— Однако я верю в этого мальца. Он настроен серьёзно. К тому же я видел, как он смотрел на нашу воительницу.
— Как? — почему-то шёпотом спросила Марина.
Морозов задумался на секунду, словно подбирая точное сравнение, и его обычно суровое лицо неожиданно потеплело.
— Как смотрят на весеннее солнышко после долгой зимы, — сказал он.
И на мгновение в столовой стало тихо и светло, будто кто-то действительно приоткрыл окно в тёплый мартовский день.
Марина тихо вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, и тёмные силуэты деревьев казались плотнее обычного, будто лес подошёл ближе к дому и теперь внимательно слушал наш разговор.
Мы с Верой Романовной на мгновение переглянулись. В её взгляде мелькнула короткая, понимающая улыбка. Та самая, которой люди обмениваются, когда понимают друг друга без слов. Я, однако, первым отвёл глаза, сделав вид, что занят чашкой с отваром.
Именно в этот момент с подоконника тихо шмыгнул Мурзик.
Питомец ловко, почти бесшумно перепрыгнул на плечо секретаря, будто проделывал этот трюк каждый день. Устроившись поудобнее, он доверительно прижался пушистой мордой к её щеке и застрекотал что-то на своём странном, беличьем языке. Он делал это быстро, тихо и очень деловито, словно докладывал последние новости.
Вера Романовна лишь слегка наклонила голову, позволяя ему устроиться удобнее.
Мурзик же, закончив своё таинственное сообщение, медленно повернул голову в мою сторону. Его янтарные глаза прищурились с тем выражением, которое он обычно приберегал только для меня.