— Я на твоей стороне, Берни.
— Я знаю, что так и есть, Фрэнк.
— Но у тебя все же есть враги — или, может быть, более точно, соперники, — и я бы не хотел, чтобы им представился повод пришить тебя.
— Да.
— Тебе стукнуло… — он помедлил буквально долю мгновения, — сорок четыре. — Фрэнк хранил в закромах памяти даже эту цифру.
Я хмыкнул, давая понять, что он не ошибся.
— Имея на руках двух симпатичных малышей, ты должен больше думать о своей карьере, а не выискивать, каким бы образом уесть ребят с верхнего этажа. — Еще одна пауза, чтобы дать мне возможность усвоить его слова. — Умный да поймет, Бернард. — Бросив салфетку на стол, он встал, давая мне понять, что маленькая лекция подошла к концу.
— О'кей, Фрэнк, — сказал я. — Принцип достаточности знания я усвоил отныне и навсегда.
— Я слышу речь не мальчика, но мужа, — сказал Фрэнк. — Подумай о детях, Бернард. После исчезновения Фионы у них остался только ты.
— Я думаю о них, Фрэнк.
Я не обещал Фрэнку Харрингтону ничего из того, чего не обещал бы себе. Выходило, все кругом в один голос убеждали меня, что Брет Ранселер чист от подозрений и его репутация безукоризненна. В свете столь убедительных заверений было бы сущей глупостью продолжать интересоваться работой, которой он занимался до бегства моей жены Фионы.
Вернувшись в кабинет, я с новыми силами яростно набросился на работу. К четвергу мой письменный стол, несмотря на поступление очередной порции заданий от Дики, был девственно чист. Чтобы отпраздновать обретенную свободу от сверхурочного детективного расследования, я в выходные дни вытащил Глорию с детьми на лоно природы. Для новой девушки, работавшей у нас не больше десяти дней, это был первый уикэнд вне дома. Ранним субботним утром мы снялись с места. На поле площадью не менее десяти акров, рядом с Батом, мы посетили музей паровых машин, осмотрев коллекцию древностей, среди которых были и жатки, и карусели, и тракторы, и газонокосилки… Все в рабочем состоянии, на ходу. Дети пришли в полный восторг. Глория казалась еще обаятельнее и еще моложе, почти девочкой. Несмотря на присутствие детей, она все время говорила мне, какое счастье, что у нее есть я. Я думаю, за все время в первый раз мы все четверо ощутили себя настоящей семьей, в которой живет счастье. Даже двенадцатилетняя Салли, которая до сих пор относилась к Глории весьма сдержанно, обняла ее с такой пылкостью, какой я никак от дочери не ожидал. Билли — обычно немногословный и суховатый — потащил Глорию с собой на прогулку, в ходе которой излагал истории из своей жизни, попутно намекнув, что новая горничная порой бывает «настоящей крыской», но это пройдет. Я не столь оптимистично воспринимал ее присутствие, поскольку теперь понял, что Дорис была далеко не худшим вариантом.
Субботним вечером мы очутились в Эвертоне, симпатичной маленькой деревушке. Обед состоялся в гостинице. До Лондона был долгий путь, и мы неожиданно приняли решение остаться тут на ночь. Глория с чисто женской предусмотрительностью взяла с собой ночные принадлежности, включая зубные щетки для детей и их пижамки, даже засунула в сумку эластичную полоску, которую Билли на ночь должен накладывать на зубы. Этот уик-энд навсегда останется у меня в памяти. Мы больше не обсуждали учебу Глории. В воскресенье утром все вместе отправились на прогулку по окружающим полям, не встретив ни единой живой души. Мы прошли вдоль речушки, в струях которой резвилась рыба, и закончили путешествие в небольшой таверне на берегу реки, стены которой были увешаны снимками, театральными программами, нотами и другими памятными предметами, напоминающими о Марии Каллас. Мы позволили себе выпить бутылку «Пола Роджера». Билли измазался в грязи с головы до ног, а Салли собрала цветы. Глория сказала, ей хочется, чтобы этот день никогда не кончался, длился вечно, а я позволил себе поверить ее словам.