— Не можешь ли ты прихватить пакет для меня? Я бы не стал просить тебя, но он страшно нужен Ингрид.
— Ингрид? — удивился я. — Какой Ингрид?
— Ингрид Винтер. Племяннице Лизл. Она помогает мне управляться с отелем.
— Ах, так?
— Пакет может оказаться тяжелым, — смущенно сказал он. — В нем материя для портьер от «Питера Джонса», это магазин на Слуан-сквер. Ингрид говорит, что нигде в Берлине не могла раздобыть ткань нужной расцветки.
— О'кей, Вернер. Все будет в порядке.
— Погоди, ты еще увидишь гостиницу. В ней почти все переделано, Берни. Ты не узнаешь ее.
О Господи, подумал я.
— А как Лизл восприняла все эти изменения?
— Лизл? — переспросил Вернер, словно с трудом припоминая, кто это такая. — Лизл нравится. Лизл говорит, что все просто чудесно.
— Так она говорит?
— Мы не стали бы делать ничего, что не понравилось бы Лизл, Берни. Ты же знаешь. Ведь все делается для Лизл, не так ли?
— И Лизл все нравится?
— Конечно. Я же только что сказал тебе.
— До завтра, Вернер.
— Пакет может быть к тому же и объемистым.
— Не беспокойся, Вернер. Я же сказал, что доставлю его.
— Если на таможне потребуют пошлину, заплати. Ингрид хочет, чтобы у нее были подходящие занавески, чтобы сразу же повесить их.
— О'кей.
— Ты останешься на ночь? У нас есть номера.
— Спасибо, Вернер. Не откажусь.
— Ингрид испечет потрясающий поппель-хоппель.
— Уже лет двадцать не ел поппель-хоппель, — сказал я. — Во всяком случае, настоящий.
— Со своими травками, — добавил Вернер, — которые она держит в секрете. Со свежими яйцами и свежими травками.
— Похоже, Ингрид прижилась, — сказал я.
— О да, — согласился Вернер. — Еще как прижилась.
Добираясь до Берлин-Тегел, я не раз выругал и Вернера и Ингрид, а заодно рулон материала для портьер. Таможенник посмотрел, как я сражаюсь с ним, и лишь усмехнулся. В Берлине даже таможня проявляет к тебе гуманность.
Вернер немало потрудился, чтобы запихнуть груз на заднее сиденье своего новенького серебристого «БМВ» седьмой серии, но все же конец рулона высовывался в открытое окно.
— Нет, это не ты, Вернер, — сказал я, когда увидел, как он с незаурядным мастерством, которого я в нем не подозревал, выруливал в оживленном движении. — И эта блестящая новенькая машина с мощным двигателем. Это не ты, Вернер.
— Я изменился, Берни.
— Взявшись управлять гостиницей?
— Именно так. Взявшись управлять гостиницей, — ухмыльнулся он каким-то своим потаенным мыслям, продолжая гнать «БМВ» в плотном потоке машин, который характерен для Западного Берлина в эти утренние часы. Калорифер был включен, потому что от низко нависших серых туч, обещавших дождь, тянуло холодом. Пешеходы кутались до ушей. Весна не спешила осчастливить Берлин.
Он высадил меня у конторы Фрэнка Харрингтона. Когда-то здесь я начинал отрабатывать свою зарплату. Фрэнк и двое его старших помощников методично вколачивали в меня последние директивы из Лондона. Каждые десять минут у меня то перехватывало дыхание, то вырывалось неприличное выражение, когда я сталкивался с совершенно непрактичными или просто дурацкими замечаниями, поступавшими от одного из комитетов лондонского Центра. Я находился здесь лишь для того, чтобы был человек, на голову которого сыпались бы упреки в адрес полевого отделения, и все понимали, какая мне отведена роль. Так что оставалось лишь улыбаться, пожимать плечами и как-то выкручиваться. Когда наконец эти игры закончились, я смог отказаться от отведенной мне роли, получив гораздо более приятный статус Бернарда Сэмсона, бывшего полевого агента берлинского отделения.