Взглянув на меня, он криво усмехнулся.
— И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? — спросил он.
К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.
— Что теперь закажете? — спросил он. — Пудинг? — Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.
Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я — уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.
— Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, — сказал я, когда Вилли отошел.
— О чем же я думаю? — Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.
— Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.
— Ты — это ты, Берни, — сказал он. — Лизл — моя проблема, а не твоя.
— Она касается и меня и тебя, — возразил я. — Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. — Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. — Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, — неопределенно добавил я.
— Я еврей, — неожиданно сказал Вернер. — И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?
— Мы сделаем это на пару, — сказал я.
— Что сделаем?
— Продадим гостиницу. Организуем спокойную, приятную жизнь Лизл. И Кларе.
— Ты рехнулся? — спросил Вернер. — Да ее не вытащить из этого дома и за миллион лет.
Я посмотрел на него. Лицо Вернера приняло упрямое выражение, знакомое мне еще со школьных времен.
— Так о чем ты ведешь речь? Она что, будет тащить на себе этот дом до скончания века?