Завтрак в номер, конечно, не подавали. В такого рода французских отелях это не принято. Не в пример Глории, я не любил есть лежа. Она нежилась в постели, удерживая на бедрах доставленный мною поднос, а я сидя допивал вторую чашку кофе и приканчивал похищенный у Глории второй бриош.
— Что ты делаешь, дорогой? Мы уже умяли два… — И в это время зазвонил телефон.
Я знал, что звонить могли только от фрау Винтер. Больше никто не знал, где я. Нарушив правила, я не оставил в конторе телефон для связи. Люди, которые, уезжая за море, оставляют контактные телефоны, должны быть готовы к тому, что им придется отвечать на вопросы, где они были и что делали.
— Говорит Ингрид Винтер. Сегодня мама чувствует себя значительно лучше. И она интересуется, не присоединитесь ли вы к нам за ленчем.
— Благодарю вас, обязательно. — Глория слушала наш разговор по отводной трубке, которой оснащены французские телефоны, и замахала рукой на тот случай, если отрицательный жест головы не привлечет моего внимания. — У мисс Кент встреча в Каннах. Так что она сможет подвезти меня и забрать на обратном пути, если мы условимся о времени.
— От одиннадцати до трех, — без промедления сказала дочь. Похоже, что у семейства Винтер ответы были на все вопросы.
Глория высадила меня у ворот за несколько минут до назначенного срока, что было предпочтительнее, когда имеешь дело с немцами.
— Как вы точны! — сказала Ингрид Винтер, открывая мне двери. В ее голосе прозвучала теплая нотка. Мы обменялись теми же вежливыми словами, что и в прошлый раз, поговорив о погоде, пока я снимал плащ, но сегодня в ней чувствовалось куда больше расположения. — Дайте-ка я побыстрее прикрою двери: когда ветер с юга, эта желтая пыль лезет во все щели. Сирокко. Трудно поверить, что песок прилетает прямо из Сахары, не правда ли?
— Да, — согласился я.
Она повесила мой плащ в шкаф, дверцы которого были расписаны большими оранжевыми цветами. — Моя мать очень старый человек, мистер Сэмсон.
Я согласился:
— Да, конечно, она в почтенном возрасте.
Во взгляде Ингрид, устремленном на меня, читался какой-то потаенный смысл, что-то вроде предостережения. Но она всего лишь повторила:
— Очень старая женщина, — и, сделав паузу, бросила по-немецки: — Идемте!
С этими словами дочь повернулась, но направилась не в гостиную, где мы сидели вчера днем, а по коридору с плиточным полом, на стенах которого висели старые гравюры с видами древних немецких городов, в глубину дома.
Конечно, в этой комнатке не всегда была спальня. Подобно Лизл, ее сестра теперь предпочитала обитать на нижнем этаже. Мало кто в возрасте Инге Винтер взбирается по лестнице, чтобы улечься в постель.
Она и не лежала. На фрау Инге было просторное серое шерстяное платье, напоминавшее о государственной больнице для неимущих; старуха сидела в большом кресле, и плотная кашемировая шаль окутывала ее худые костистые плечи.
— Садитесь, — предложила она. — Хотите выпить?
— Нет, спасибо. — Теперь я понимал опасения Ингрид. Тут не столько спальня, сколько святилище. И дело не в том, что Инге Винтер окружила себя памятными изображениями из прошлого, — это свойственно многим старикам, — а в том, что их подбор не мог не вызвать удивления. Вся поверхность большого стола, стоящего сбоку, была отдана фотографиям в рамках: нечто вроде коллекции, необходимой актерам и актрисам, чтобы уверить себя в неизменном восхищении, которое они вызывали у коллег. Но тут стояли снимки не кинозвезд.