— Я уже в хорошем настроении, — не сводя с нее глаз, сообщил я.
Всю дорогу до гостиницы она хранила молчание, предоставив мне возможность размышлять о женщинах семейства Винтер. Но когда я спросил:
— Что ты о них думаешь? — оказалось, Глория была готова взорваться от возмущения.
— Ну и корова! — сказала она, растираясь полотенцем.
— Если получаешь нокаут в первом раунде, как-то приятнее знать, что имеешь дело с чемпионом мира.
— Она загнала тебя в угол.
— Остается лишь восхищаться искусством, с которым это было сделано, — сказал я. — Не успел я открыть рот, а она уже поняла, с чем мы приехали. Быстро и точно. И мы должны это признать.
— Злобное старое жвачное создание, — сказала на это Глория.
— Ты не собираешься что-то накинуть на себя?
— Зачем?
— Меня это отвлекает.
Подойдя, она поцеловала меня.
— От тебя пахнет алкоголем, — пробормотала она. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Это очень приятно слышать, дорогой. А то порой я уже начинаю думать, что потеряла способность отвлекать тебя.
Я потянулся к ней.
— Нет, нет, нет! Во сколько обед? Прекрати! У нас нет времени. Я спрашиваю, во сколько обед.
— Уже поздно вспоминать о нем, — сказал я. Так и оказалось.
Потом, когда мы, умиротворенные, сидели рядом, она сказала:
— Кто ты, Бернард?
— Что ты имеешь в виду?
— Ты англичанин, немец или вообще никто? Я вот никто. Я стараюсь думать о себе как об англичанке, но я никто.
— Я привык воспринимать себя как немца, — сказал я. — Во всяком случае, хочу думать, что для моих немецких друзей я типичный берлинец, это еще лучше. Но как-то, играя в карты с Лизл и стариком по фамилии Кох, понял, что я для них, вне всякого сомнения, англичанин и не могу быть никем иным. И меня это огорчило.
— Но ты можешь быть и тем и другим, дорогой. Стоит тебе захотеть, и твои английские друзья будут относиться к тебе как к англичанину, в то время как немецкие друзья будут считать тебя своим.
— Думаю, это у меня получится.
— Мои родители венгры, но в Венгрии мне никогда не приходилось бывать. Я выросла в Англии и всегда ощущала себя стопроцентной англичанкой. Суперпатриоткой. Быть подданной Англии казалось мне смыслом жизни. Я наизусть знала прекрасные строки Шекспира об Англии и презирала любого, кто позволил бы себе сказать хоть слово против королевы или не встал бы при исполнении национального гимна. Но в один прекрасный день девочка из моей школы выложила мне всю правду обо мне же.
— Правду?
— Ты венгерка, сказала она. И поскольку все остальные девочки смотрели на нас, я решила, что не спущу ей обиды. Я сказала, что родилась в Англии. Так что, ответила она, если бы ты родилась в ящике с апельсинами, ты считала бы себя апельсином? Окружающие нас девочки расхохотались. А я проплакала всю ночь.
— Бедная моя любимая.
— Я ничего собой не представляю. Впрочем, неважно, уже привыкла к этой мысли.
— Все это не имеет для нас ровно никакого значения, — сказал я, взбалтывая арманьяк, прежде чем допить его.
— Мы пропустим обед, если ты не поторопишься, — сказала она. — Иди и прими душ.