— Свиные сосиски! — воскликнул я. — С рисом «Дяди Бена»! Мое любимое блюдо.
Уже третий раз на неделе мы ели эти проклятые свиные сосиски. Может, если бы я как следует перекусил за ленчем, у меня хватило бы сообразительности придержать язык.
Не поднимая на меня глаз, Глория накладывала еду на тарелки детям.
— Рис слегка подгорел, — сказала она им. — Но если не соскребать его со дна, он вполне съедобен.
Каждому из нас досталось по две сосиски. Она включила слишком большой огонь, они подгорели и сморщились. Оставшиеся Глория вернула в нагреватель. Затем положила нам шпината. Он был слишком водянистым.
Позаботившись обо всех, она села на свое место и хватанула необычно большой глоток вина, прежде чем приступить к еде.
— Прости, — сказал я, в надежде нарушить напряженное молчание.
Неестественно высоким голосом она сказала:
— Я не умею хорошо готовить, Бернард. И ты это знал. Я никогда не утверждала обратное. — Дети уставились на Дорис, а та опустила глаза в тарелку.
— Все очень вкусно, — сказал я.
— Можешь не стараться, черт побери, успокаивать меня! — громко и гневно выпалила она. — Все просто ужасно! Думаешь, я не знаю, что вся еда никуда не годится?
Дети смотрели на нее с бесстрастным вниманием, как делали всегда, когда происходящее выходило за пределы их понимания.
— Не плачь, тетя Глория, — сказала Салли. — Ты можешь взять мою сосиску, она почти не подгорела.
Глория выскочила из комнаты. Дети смотрели на меня в ожидании моей реакции.
— Ешьте, ребята, — сказал я. — Я пойду к тете Глории.
— И крепко поцелуй ее, папа, — посоветовала Салли. — Это всегда всех так успокаивает.
Дорис забрала у Билли горчицу и сказала, что так много острого не годится для детей.
Порой общение с Глорией было почти идиллическим. И не день-другой. Неделю за неделей мы проводили в такой гармонии и счастье, что я с трудом верил в свою счастливую звезду. Но бывало, что мы цапались. Стоило случиться какой-то накладке, и тут же, как удар молота, обрушивалось что-то еще. Неприятности наслаивались одна на другую, и обычно я признавал, что причина кроется во мне.
— Не включай свет, — тихо сказала она. Идя в спальню, я предполагал, что на меня обрушится тирада. Вместо этого я увидел Глорию, готовую извиниться, и это было странно. Свет падал только от шкалы радиоприемника, стоявшего на ночном столике, но его было достаточно, чтобы увидеть следы слез на ее лице. Она вытянулась на кровати, зажав в зубах уголок носового платка и с силой терзая его. — Я стараюсь и стараюсь, но все без толку.
— Это моя ошибка, — сказал я, склонившись к ней и целуя ее.
Она подняла ко мне лицо, но выражение его не изменилось.
— Тут вообще нет ничьих ошибок, — грустно сказала она. — Ты стараешься. И я это вижу.
Я сел на постель и погладил ее голую руку.
— Совместная жизнь вообще нелегкое дело, — сказал я. — Требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.
Несколько секунд мы оба молчали. Я испытал искушение предложить отправить Дорис на кулинарные курсы. Но мужчина, которому приходится жить в одном доме с двумя женщинами, лучше, чем кто-либо другой, понимает, что, даже отмахнувшись от моли, можно вызвать взрыв.