— Ты же не любишь непрожаренное, — сказал я, пытаясь вернуть ему стейк. Чтобы сменить тему разговора, я спросил: — Как гостиница Лизл?
— С ней все в порядке, — быстро ответил он. И тут же добавил: — Я говорил тебе, что эта чертова баба Ингрид Винтер собирается приехать в Берлин?
— Ей тут кое-что надо взять, — сказал я небрежно.
— Она хочет помогать, — произнес Вернер с такой интонацией, будто это были самые грязные слова в его лексиконе.
— Так объясни ей, что не нуждаешься в помощи. — Проще некуда, казалось мне.
— Я не могу помешать ее приезду. Она же племянница Лизл…
— …и у нее к тому же есть некоторые права на этот дом. Так что тебе бы лучше быть с нею полюбезнее, а то она опрокинет всю тележку с яблоками.
— Ей лучше не попадаться мне на пути, — мрачно сказал Вернер. Он был явно в плохом настроении.
Я решил, что от судьбы не уйдешь. Он никак не мог успокоиться.
— Так будешь рассказывать мне о Зене? — как можно небрежнее спросил я.
— Что рассказывать?
— Вернер, тебя не так уж беспокоит, что случится с Зеной, если она постучится не в ту дверь во Франкфурте-на-Одере. Ты отлично знаешь, что Зена запудрит мозги любому, пусть даже ей на голову наденут бумажный мешок.
Он бросил на меня бесстрастный взгляд, хорошо знакомый мне, и прежде, чем ответить, тщательно прожевал кусок стейка.
— Я должен был бы предложить тебе красного вина, — сказал он. — У меня оно есть для тебя.
— Бог с ним, с вином. В чем подлинный смысл этой истории?
Он вытер губы салфеткой и сказал:
— У дяди Зены есть потрясающая коллекция старинных книг, распятий, икон и тому подобного… — Он посмотрел на меня. Я молча встретил его взгляд. Вернер уточнил: — Может, он покупает их… я не знаю.
— И, может быть, он не ее дядя, — предположил я.
— Ну, я думаю, что он ее… ладно, может быть, он в самом деле ее старый друг. Да, случается, что он покупает такие штуки у поляков, которые приезжают в Восточную Германию работать. Главным образом, Библии: семнадцатое столетие. Он специалист по раннехристианскому искусству.
— А Зена контрабандой доставляет их на Запад, где их сбывают в элегантные мюнхенские магазинчики, а там их приобретают зубные врачи для украшения своих кабинетов.
Вернер меня не слушал.
— Зена не представляет, как они работают, — мрачно сказал он.
— Кто они?
— Штази. Если она возьмется делать то, что Фрэнк ей сказал, они установят за ней слежку и день за днем будут смотреть, куда она ходит. Но этого Зена никак не может понять. Она все засунет в багаж. И они обвинят ее в похищении государственных ценностей или в чем-то таком.
— Ценностей, принадлежащих народу, — поправил я его. — Да, им вряд ли придется по душе то, что она без лицензии переправляет антиквариат. — Я пытался создать у него впечатление, что речь может идти о небольшой накладке, о несущественном нарушении таможенных правил. — Но Фрэнк, конечно, ничего не знал об этом.
Не ответив, Вернер снова отправился в кухоньку, откуда вернулся с полупустой бутылкой марсалы и стаканом для меня. Налив мне полный стакан и плеснув немного себе, он поставил бутылку на стол, предварительно пододвинув под нее поднос. Я наблюдал за Вернером, когда он пил, скривив физиономию, как маленький ребенок, которому приходится принимать горькое лекарство. Вернер неплохо разбирался в винах, но рассматривал их всего лишь как скисший виноградный сок.