— Из-за того, что недавно случилось в порту? — уточнил я.
— И из-за этого тоже, — глядя на дорогу, уклончиво ответил он.
Я смотрел на его профиль, на напряжённую линию челюсти, и понимал: под суровой бронёй воеводы было куда больше человеческого участия, чем он готов был признать даже самому себе.
— И раз надо спину поправить, то я не стану возражать, — вполголоса произнёс Морозов, словно признавался в чем-то глубоко личном. Он шумно выдохнул и, понизив тон ещё сильнее, нехотя добавил: — Спина у меня и правда побаливает. Иногда. На погоду. Или после тренировки. Да и по ночам, бывает, ноет. А если сплю неудобно, то все утро могу мучиться.
Это признание явно далось ему тяжело. Потому что воевода тут же отвернулся к окну, будто рассматривал какой-то невероятно красивый пейзаж, хотя мы просто ехали по тихой улочке.
Я промолчал, чтобы не спугнуть этот редкий порыв честности.
* * *
Лекарня располагалась за длинным арочным мостом, тянувшимся над неспешной серой рекой. И когда машина подкатилась ближе, я смог ее как следует рассмотреть. Это было старое, но крепкое здание из широких бледно-жёлтых кирпичей. Оно стояло особняком от остальных: длинный, вытянутый корпус, крыша с крутым скатом, выкрашенная тёмной зеленью, чуть выгоревшей от солнца. Узкие окна, со стеклами, в отражении которых едва заметно покачивались отблески реки.
За высоким, кованым забором лекарни был разбит сад, в котором густо росли старые яблони: раскидистые, мощные, с крутыми ветвями, способными выдержать и ребёнка, и взрослого. Между деревьями тянулись петляющие мягкими изгибами дорожки из белого декоративного камня, по которым неспешно прогуливались люди в полосатых пижамах: кто-то опирался на трость, кто-то держал за локоть спутника, а кто-то, наоборот, бодро шагал, будто и не находился под надзором лекарей.
— Не самое приятное место, — проворчал Морозов, паркуясь на небольшой площадке между ещё двумя машинами перед входом в лекарню.
По голосу ясно было: он уже заранее настроил себя на боль, унижение и всё самое страшное, что может таиться в учреждении с запахом хвои и ментоловой мази.
Мы выбрались из салона. Воевода демонстративно расправил плечи, потянулся, будто желая доказать всем свидетелям, а главное — самому себе, что со спиной у него всё прекрасно, что он, вообще-то, гора мышц и уверенности.
Но стоило ему выгнуть спину чуть больше обычного, как он резко дернулся, скривился и выдохнул сквозь зубы:
— Тьфу ты…
— Болит? — осторожно спросил я.
— Нет, — прошипел он, будто я наступил ему на чувство собственного достоинства. — Просто… ветер неудачный. И место проклятое. И… — он вдруг прищурился и будто настороженно вынюхал воздух. А затем тихо произнес. — Не по нашу ли душу это…
От его слов повеяло угрозой. Я обернулся. И сразу понял, что имел в виду Морозов.
С крыльца лекарни неспешно спускалась женщина. Настолько дюжая, что даже само слово «дюжая» робко попятилось бы перед её габаритами. Высокая, широкоплечая, с руками как стволы молодых берёз, и сильными, узловатыми пальцами. Шла она уверенно, размеренно, будто каждый шаг был приговором слабым поясницам города. И казалось, даже земля слегка подрагивала от ее мощной поступи.