Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:
— Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.
Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:
— По бриджу.
Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.
— Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.
— Очень хорошо, сэр.
— Не спеши, — сказал Фрэнк. — Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.
Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.
— Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.
— А сколько сейчас времени?
— Чертовски поздно, — признал я.
— Ты думаешь, она закроет двери?
— Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.
— Она слишком много берет на себя, — сказал Фрэнк, — а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.
— Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? — Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.
— Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.
— Что же Лизл делать в таком случае?
— Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.
— Можно сдать ее в аренду.
Он прочистил трубку.
— Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.
— Может, вы и правы.
— Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.
— Но дом для нее — смысл существования.
— Надо выбирать что-то одно, — заметил Фрэнк.
— Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, — преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.
— Еще по стаканчику? — спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. — Я так и так открою бутылку.
— Да, спасибо, — сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. — В последний раз у Лизл были заняты только три номера.
— Это лишь часть ее забот, — объяснил Фрэнк. — Врач сказал, что управлять этим заведением — непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.