— Бедная Лизл.
— Да, бедная Лизл, — сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.
— Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, — произнес я.
— Брось, Бернард. Это неправда. — Он снова занялся трубкой.
— Так ли?
— Я считаю, что она была нацисткой, — спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.
— Это чушь. — Лизл для меня — вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.
— Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, — сказал Фрэнк. — Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.
— Например?
— Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. — Он сделал глоток. — И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.
— Может быть, — неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.
— И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.
Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.
— Лотер Кох просто чиновник. — Опустошив стакан, я поднялся. — А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.
По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:
— Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?
— Более чем! Я как раз хотел побродить днем.
Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.
— Думаю, что тебе представится такая возможность, — сказал он.
Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, — хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.
Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик у задней лестницы был переоборудован в спальню для нее. Из-под двери пробивалась полоска желтого света и слышалось странное гудение. Я осторожно постучался.